Фарлаф. Светлое будущее 2

Петр Петрович отступил на шаг назад, чтобы отдалить свой пах от ее коленки.

Со стороны дороги раздался автомобильный сигнал. Она быстро стряхнула травинки с платья, поправила волосы, накинула плащ и побежала навстречу мужу. Высокий, сильный, красивый, модный, в костюме и галстуке, длинноволосый, слегка небритый Виктор уже шел в их сторону с угрюмым видом. Сторожевский, внимательно осмотрев место происшествия, разглядел несколько камер, спрятанных в ветвях деревьев. Она с разбегу бросилась в объятия законному супругу, но тот резко отстранился и она неуклюже шлепнулась в траву. Петр Петрович ждал рогоносца, высоко вздернув подбородок и засунув руку в карман, другой рукой он поднес ко рту электронную сигарету. Приближавшийся Виктор смотрел на него исподлобья.

— Не хуй было предлагать ей президентское кресло! — задиристо выкрикнул Сторожевский.

Виктор горько улыбнулся.

— Вот сейчас разведусь, что будешь делать? — спросил он.

— Женюсь! — не раздумывая, ответил Сторожевский.

— А она ко мне будет бегать. Знаешь же, что она меня любит. И когда ругаю, и когда наказываю тоже любит. Сама нарывается на наказания, хотя и боится, что я с нею разведусь, как только мне это все осточертеет. Предупреждал же ее про камеры...

— Не думал, что ты опустишься до такой низости! — возмутился Сторожевский.

Виктор посмотрел на него с жалостью.

— Можно подумать, ты бы разрешил ей залезть себе в штаны, если бы не было камер, — сказал он.

— Витенька, не бросай меня! — кричала она, приближаясь и корча рожи Сторожевскому.

— Вот я и говорю, не думал, что ты опустишься до такой низости! — подтвердил свой тезис Петр Петрович. — Сам будешь толкать ее в мои объятия!

Виктор почесал затылок.

— Кто ж знал, что у тебя козырь с другим измерением в кармане.

— А я не знал, что ты ей президентство пообещал! — парировал Сторожевский.

— Да не обещал я, журналистка долбанутая спросила, как бы я отнесся, если бы мою жену избрали президентом. Мол, если я сам не хочу баллотироваться. Ну и брякнул сдуру: был бы только рад.

Петр Петрович посмотрел на Виктора с жалостью.

— Да уж, влип ты. Теперь тебе и выдвинуть свою кандидатуру нельзя, и разводиться никак нельзя. Она такой пиздец устроит, если ее изберут...

— Да, это будет крайне безответственно, — кивнул Виктор. — За ней нужен глаз да глаз.

Она приблизилась и со всей силы пнула мужа под зад.

— Подожди меня в машине, — сказал он, не оборачиваясь.

Она показала язык Сторожевскому и пошла в сторону дороги.

— Думаешь, она потому и решила баллотироваться, чтобы тебя удержать?

Виктор пристально посмотрел ему в глаза. Сторожевский покраснел. Самое время было подтвердить свое решение жениться и заверить бывшего мужа, что он сможет контролировать новоиспеченного президента не хуже его. Но слова не шли с языка.

— Я так понял, мне ты тоже не скажешь, что за стихотворение такое «голографическое»? — спросил Виктор.

— Нет, — виновато ответил Петр Петрович, — они все голографические.

— То есть можно взять любой пушкинский текст и доказать, что он «голографический»? Точнее, что его структурно-смысловая организация четырехмерна?

— Не представляю, как это можно.

— Но ты же говорил, что теперь знаешь, как устроены все пушкинские произведения?

— Не как устроены, а что собой представляют, — уточнил Сторожевский. — По одной голограмме можно догадаться, что за продукты изготовляют на данной фабрике. Все элементы, их сцепления и сочетания, которые, как мы могли думать, предназначены для украшения, детализации, усложнения пейзажа, на самом деле имеют целью создание как бы четырехмерных смысловых образований, о которых я говорил. Но мерность здесь не при чем, тут что-то другое.

— Что другое?

— Не знаю.

— Я понял по твоим словам, что ты не хочешь больше видеть никаких «голограмм», потому что иначе не сможешь ничего сказать о текстах, которые будешь анализировать? Так?

Сторожевский понял, что попался.

— Так.

— А что ты собирался о них говорить? Явно же не про украшение, детализацию, усложнение пейзажа?

Петр Петрович посмотрел на Виктора исподлобья.

— Я начинаю подозревать, что вы вдвоем специально заманили меня в ловушку, чтобы я помог вам подготовить предвыборную программу.

Виктор поднес руку к горлу, пытаясь подавить рвотный позыв.

— Блин, и вправду... Вот же звиздец какой... Хрен отмажешься.

Он с ненавистью посмотрел в сторону внедорожника.

— Лучше сюда, — Сторожевский кивком головы указал на камеры. — Она в машине смотрит прямую трансляцию.

Раздались три автомобильных гудка, подтверждающие его слова.

Виктор все еще массировал горло.

— Ладно, извини, — примирительно произнес Сторожевский. — Я тебя много лет знаю, на такую ловушку у тебя ума не хватит. Верю, что просто дуру эту хотел припугнуть.

— Она не дура, — сказал Виктор.

— И ты извини, — обратился Петр Петрович к камерам. И тут же поправился: — Вы извините.

Из машины безразлично бибикнуло.

— Так что ты хотел? — спросил Сторожевский.

Виктор уже ничего не хотел.

— Если хочешь, как-нибудь приглашу тебя на обсуждение текста в, так сказать, голографической перспективе.

Из машины раздался длинный гудок.

— Вас обоих приглашу, — поправился Сторожевский. — Но не обещаю, что это не будет выглядеть как обыкновенный анализ текста.

— Договорились, — кивнул Виктор. Он думал, протянуть или не протянуть руку на прощание.

 

Как вдруг из-за деревьев вышла Катенька. На ней были джинсы, розовый свитер и замшевая курточка. Она была веселая и красивая.

— Виктор Иванович! — воскликнула она. — А вы что здесь делаете?

— Катя? — изумился Виктор. Он достал из кармана красивый вейп. — Твой?

— Мой. Зачем вы его взяли? Хотели попробовать?

Виктор посмотрел на Сторожевского.

— Светлана Егоровна его уронила, а он подобрал, — пояснил тот.

— Она тоже здесь? — обрадовалась Катя.

— Она в машине, — хмуро сказал Виктор.

Раздалось два приветственных гудка.

Катя сразу обо всем догадалась.

— Мы здесь с Петром Петровичем проводим внеклассные аспирантские занятия, — сказала она.

— Он в курсе, — усмехнулся Сторожевский.

— Не неси чушь! — взорвался Виктор. — Они здесь по всему лесу! Все настроены на ее голос, только тогда включаются!

— Вот же болтунья, — мотнул головой Сторожевский, — не могла...

— Я построила этот шалаш давно, еще в школе, — продолжила рассказывать Катя. — Каждую весну его чищу, чиню, обновляю. В этом году решила Петра Петровича сюда притащить. Курим здесь, разговариваем, чай из термоса пьем. Иногда он тут один от людей прячется.

— Не курим, а пари́м, — поправил Сторожевский.

— Светлане Егоровне шалаш понравился?

— Она в шалаше не была, — сказал Сторожевский.

— К счастью, — хмуро добавил Виктор.

Мужчины старались не смотреть друг на друга. Катя переводила лукавый взгляд с одного на другого.

— Но вы, соперники в любви,
Живите дружно, если можно!

— воскликнула она и засмеялась.

Виктор задумался.

— Это же из «Руслана и Людмилы»?

— Вступление к Песни Второй, — кивнула Катя.

— Как соперники в любви могут жить дружно? — почесал затылок Виктор.

— Как Руслан и Ратмир, например, — пожал плечами Сторожевский.

Виктор покачал головой.

— Они встречаются и мирно беседуют, когда соперничество осталось позади: Ратмир влюбляется в пастушку, Руслан везет спящую Людмилу в Киев. И то после слов витязя, что княжна с ним, хазарский хан, кажется, готов потерять над собой контроль:

Что слышу? Русская княжна...
Она с тобою, где ж она?
Позволь... но нет, боюсь измены...

Он боится, что, едва увидев Людмилу, изменит с нею своей пастушке — убьет Руслана и займется сексом с княжной.

— Может быть, имеется в виду не буквальная измена? — предположила Катя. — Может быть, он вспомнит свою прежнюю любовь и на какое-то время забудет о пастушке?

— Вообще-то, Ратмир с самого начала изображен как самый сексуально озабоченный соискатель Людмилы, — напомнил Сторожевский, — так что одной умственной изменой дело может не обойтись.

Виктор, уставившись в землю, о чем-то напряженно думал.

— Катя, напомни, пожалуйста, это вступление целиком, — попросил он.

Катя залезла в шалаш и вылезла оттуда с потрепанной детской книжкой.

— Соперники в искусстве брани,
Не знайте мира меж собой;
Несите мрачной славе дани
И упивайтеся враждой!
Пусть мир пред вами цепенеет,
Дивяся грозным торжествам:
Никто о вас не пожалеет,
Никто не помешает вам.
Соперники другого рода,
Вы, рыцари парнасских гор,
Старайтесь не смешить народа
Нескромным шумом ваших ссор;
Бранитесь — только осторожно.
Но вы, соперники в любви,
Живите дружно, если можно!
Поверьте мне, друзья мои:
Кому судьбою непременной
Девичье сердце суждено,
Тот будет мил назло вселенной;
Сердиться глупо и грешно.

— Полный маразм, — тихо проговорил Виктор.

— Что не так? — спросил Сторожевский.

— Про что это? — терялся в догадках муж будущего президента.

— Главная мысль схватывается достаточно легко, — начала Катя, — make love, not war. Между войной и любовью поэзия как то ли золотая середина, то ли переходный этап, то ли гибридный мутант. Поскольку рассказчик сам поэт, парнасский ринг становится лирическим центром фрагмента, а основная идейно-философская нагрузка ложится на полководцев и влюбленных.

— Это то, что мы должны здесь прочитать? — недоверчиво спросил Виктор.

— Нет, это то, под прикрытием чего в Трою проникают ахейцы, — ответил Сторожевский.

— Что ж, займемся щелями в вашем коне, — вздохнул Виктор. — Соперникам в искусстве брани рассказчик предлагает соперничать дальше, поэтам — соперничать поскромнее, а соперникам в любви не соперничать вообще? Так?

— Примерно так.

— Что тогда значит оговорка «если можно»? Вояки пусть бьются насмерть без всяких «если», а влюбленные пусть живут дружно — если можно. А если нельзя жить дружно? Такое, выходит, тоже допускается? Эту многолюдную группу соперников в любви рассказчик в свою аудиторию включает или нет? И как они определят, кому можно, а кому нельзя?

Виктор требовательно уставился на Катю. Со стороны дороги несмело бибикнуло. Он проигнорировал просьбу.

— Имеется в виду, что для установления дружеских отношений соперникам в любви придется приложить некоторое усилие, — бодро ответила Катя, — и дальше он объясняет, что это за усилие.

— Там не говорится «совершите усилие», там говорится «живите дружно, если можно». Если нельзя, сдохните раздельно, так что ли? Ладно, допустим, смельчаки нашлись, точнее, трусы, желающие избежать агрессивной стадии соперничества. Допустим, он им что-то объясняет. И что именно?..

Поверьте мне, друзья мои:
Кому судьбою непременной
Девичье сердце суждено,
Тот будет мил назло вселенной;
Сердиться глупо и грешно.

Сторожевский засмеялся, представив этот фрагмент Викторовыми глазами.

— Поверьте, друзья, никакого соревнования сроду нет! — принялся переводить Виктор. — Кому-то суждено, а кому-то не суждено, первый будет мил, а остальные — давайте жить дружно, иначе грех и тупость. Короче, давайте все будем стараться быть милыми и верить, что суждено именно нам. Давайте окучивать друг друга милотой! Это ж любовный кальвинизм какой-то...

— И что не так? — спросила, улыбаясь, Катя. — Это же все равно лучше, чем убивать друг друга на дуэлях да по кабакам?

— Это слишком умозрительно, — разделяя слова, медленно проговорил Виктор. — Если человек влюблен, как он может себя контролировать? Как он может согласиться сидеть и ждать, кому выпадет счастливый лотерейный билет? Выпивая при этом на брудершафт с другим возможным счастливчиком.

— Усугублю, — предупредил Петр Петрович.

— Куда еще усугублять? — проворчал Виктор.

— О, поверь, есть куда! Я усугублю в самом безобидном направлении. Даже не усугублю, а покажу мостик, по которому через это ревущее ущелье можно пройти. Хотя оно от этого менее ревущим не станет. Даже боюсь, еще громче реветь начнет...

— Давай без своих дурацких преамбул!

— Сразу после этого вступления начнется погоня Рогдая за Фарлафом, которого он принял за Руслана. Загнав беглеца в ров, Рогдай убедится, что ошибся, и, «чуть не смеясь», удалится...

— Я помню, помню, — нетерпеливо перебил Виктор. — Что ты хочешь сказать?

— Во-первых, переход от стиха «Сердиться глупо и грешно» к мчащемуся Рогдаю помогает читателям перескочить через вызвавшие твое недоумение строки и разделить его охотничий угар.

— Ты про бешено ревнивых читателей, которые не считают, что с соперниками в любви можно жить дружно?

— Да, у них подспудно начнет подыматься внутренний протест против последующей «кальвинистской» аргументации, но повествование незаметно отвлечет их от ее «маразматичности».

— Хитро́ хитро́, — Виктор погладил пальцами свой небритый подбородок.

— Во-вторых, если представить, что о дружбе соперников в любви говорит Фарлаф, которому сейчас предстоит спасаться от разъяренного соотечественника, то все вопросы к тексту отпадут. Он всего лишь пытается предотвратить опасный для себя инцидент.

Виктор задумался.

— Слова «кому судьбою непременной девичье сердце суждено» перекликаются со спокойным ожиданием Фарлафа вестей от Наины, пообещавшей ему: «от нас Людмила не уйдет», — бойко заметила Катя.

— И ведь, действительно, не уйдет, — почесал затылок Виктор. — Хочешь сказать, в этом вступлении проступает голографическое мурло Фарлафа?

— Нет, ты неправильно понял...

— Дуй сюда! — обратился он к ближайшей маленькой камере.

Взревел мотор.

— Вот сука! По траве! — возмутился Виктор.

 

Меньше, чем через минуту, внедорожник въехал на поляну.

Она вышла из машины и приняла величественную позу.

— Будешь моей первой помощницей, — сказала она, обращаясь к Катеньке.

— Светлана Егоровна, вы решились! — обрадованно воскликнула та и ринулась в объятия будущему президенту.

— Дорогая, тут у нас представился случай...

— Садись, кое-что покажу, — не обращая внимания на мужа, сказала она Катеньке.

Подруги залезли в машину и вперили взоры в экран на приборной панели. Вскоре началось бурное веселье.

Мужчины, наоборот, приуныли. Вытянув ноги, они сидели у большого дерева.

— Теперь я понял, как она узнала про твой шалаш, — хмуро проговорил Виктор.

— Я сразу это понял, — усмехнулся Сторожевский.

— И не удивился, когда она спросила про первый курс аспирантуры?

— Нет, конечно.

Глаза Виктора округлились от изумления.

— Так ты про голограмму специально чтобы... — очень тихим шепотом, прикрывая рот рукой, начал он.

Сторожевский не понял его мер предосторожности.

— Запись идет, — еще тише прошептал Виктор. — Они сейчас насладятся вашей любовно-научной сценкой, а потом и то, что мы сейчас говорим, просмотрят.

Сторожевский понимающе кивнул.

Виктор был не в духе. Он нашел в книжке картинку с большой головой и не отрывал от нее взгляда, словно желая транспонировать свое сознание в это безответственное сказочное существо.

— Надеюсь, ты понимаешь, что намеком на Фарлафа содержание вступления не исчерпывается? — попытался развлечь его Петр Петрович.

— Ты же сказал, что Фарлаф все вопросы снимает? — устало промолвил Виктор..

— Ну, если у тебя и вправду больше нет вопросов, — пожал плечами Сторожевский.

Виктор встал, подошел к внедорожнику, достал из багажника упаковку безалкогольного пива, вернулся к дереву. Сторожевский принес из шалаша упаковку тараллини. Вскрыли по банке.

— Рогдай же военачальник, «мечом раздвинувший пределы богатых киевских полей», — начал Виктор. — Он ярится от неудачной любви. В начале вступления, получается, — о нем. Я хочу сказать, композиция кольцевая: те соперники в любви, которые не соглашаются жить дружно, автоматом переходят в разряд соперников в науке брани. Им больше ничего не остается, как упиваться враждой.

— Уже что-то, — одобрил Петр Петрович.

— А что именно? — поинтересовался Виктор.

— Замкнутость текста на себе. Никакие фарлафы, рогдаи, русланы больше не нужны, поэма тоже. Это отдельное стихотворение, считай.

— Да, без Рогдая можно обойтись, мотив противостояния всему миру («назло вселенной») и мотив сердитости («сердиться глупо и грешно») его полностью замещают, отсылая к началу текста и позволяя увидеть в соперниках первого рода неудачников в любви. «Рыцари парнасских гор», вероятно, тоже неудачники в любви, иначе бы они не стали браниться, а распространяли милоту.

— Тебе не кажется, что отделять тех, кому можно, от тех, кому нельзя, — это и значит «браниться осторожно»?

— Интересная мысль...

 

Дважды глухо хлопнули дверцы. Женщины возвращались. Старшая бросила последний взгляд в телефон.

— Мне кажется, здесь другая установка, — начала она: — трудновыполнимость последнего пожелания подчеркивает сомнительность предыдущих: как соперникам в любви невозможно обойтись без вражды и честолюбия, так соперникам в искусстве брани не чуждо любовное чувство, которое зачастую и побуждают их к войнам. В свою очередь, рыцарям парнасских гор невозможно браниться осторожно, иначе какие они рыцари? Мы видим в этом вступлении урегулирование отношений между абстрактными понятиями, фокусирующее противоположное состояние вещей, к которым они относятся. Иными словами, рассказчик этими тремя пожеланиями хочет сказать, что сложившееся в трех данных видах соперничества положение дел невозможно исправить, никакие благонамеренные инициативы не смогут потушить бушующие здесь страсти.

— Вроде тоже неплохая голограмма, — сказал Виктор, вопросительно поглядев на Сторожевского.

— Это не голограмма, а срез, одно из прочтений, — сказал тот, — голограмма — совокупность всех прочтений.

— Их между собой еще надо как-то связать?

— Обязательно! Хотя иногда они сами могут удачно сцепиться.

Виктор посмотрел на Сторожевского с уважением и вновь проснувшейся верой в четвертое смысловое измерение.

— Может быть, стоит задаться вопросом, кому и зачем рассказчик доказывает неуместность этих инициатив? — предложила Катенька.

-.Идеалистам каким-нибудь, кому же еще! — высказала мнение ее старшая подруга.

— А где они здесь? — спросил ее муж.

— Вот здесь они здесь! — ответила будущий президент, ткнув пальцем в детскую книжку. — Нам нужно было понять, к кому он обращается, и мы нашли тот тематический план, в котором его высказывание не звучит противоречиво и атрибутом которого идеалисты являются. Если бы он сыпал пиратскими терминами, мы бы поняли, что он обращается к команде захваченного корабля. Если он несет романтическую чушь — убей себя насмерть! не спорь с дураками! верь, что любовь дана свыше! — значит он обращается к Жуковскому и его банде.

— Который будет упомянут в одном из следующих вступлений — «Прости мне, северный Орфей» и т. д., — поддержала подругу Катенька.

— Логично, — нехотя согласился Виктор. — Но зачем он обращается к Жуковскому здесь? Там рассказчик извиняется за то, что в следующем эпизоде поэмы пародирует его прелестную сказочную повесть, а в этом вступлении что он имеет в виду?

Все посмотрели на Сторожевского.

— Кажется, мы поторопились, решив, что в третьем пожелании для нас не осталось больше вопросов, — сказал тот, хитро прищурившись.

Светлана Егоровна хотела что-то бурно возразить, но Катя протянула ей банку пива, дав знак подождать. Та сделала глоток и тут же выплюнула.

— Я просила взять нормальное крепкое пиво!

Виктор вскочил на ноги и быстро пошел к машине. Все смотрели на него с надеждой. Но он, вместо того чтобы залезть в багажник, сел за руль и отогнал свой пивовоз к дороге.