Радость сердца
Пришла когда-то на землю большая беда. Упал с неба огонь и стал жечь всё живое. Горели деревья и кусты, цветы и травы, полыхали даже моря, реки и озёра. Кто успел — спрятались в пещерах, но огонь вот-вот мог добраться и туда. Неоткуда было ждать спасения.
Вылетел тогда из пещеры белый орёл. Много дней и ночей сражался он с огнём, сбивал его огромными крыльями, вытаптывал когтистыми лапами, раскалывал мощным клювом. Огонь был побеждён, но и сам орёл получил смертельные раны. Обессиленный, упал он на землю и превратился в камень. Только агатовые глаза его остались живыми. Они по-прежнему зорко смотрят вокруг, отличая зло от добра.
Зло под этим взглядом застывает чёрным агатом — оберегом от тёмных сил, а добро, свершив свой жизненный путь, обращается в агат красный. Он хранит в себе частичку волшебной способности различать доброе и злое... И название камня происходит от греческого «агатес» — «добрый», «счастливый».
Агата завороженно слушала, стоя на коленках на стуле, уперев локти в стол. Эти сказы были с ней с детства. Она любила слушать густой, с тягучими нотками, голос деда, следить за неторопливыми движениями рук: вот он раскладывает инструменты, открывает шкатулочки и мешочки, пропускает камни сквозь чуткие пальцы, словно здоровается с ними и беззвучно спрашивает: ну, как вы там?
Бабушка сначала возмущалась именем внучки: «И как её ласково называть прикажете? Агаша? Какая-то каша-малаша!»
«А и не надо "ласково", ни к чему. Вон ты меня Борюсиком кличешь — ну что это? Или ещё того хуже, когда сердишься — Борькой, ровно козла какого — тьфу!», — сердился дед — «Имя не для того даётся, чтобы его корёжить. Агата — женская сторона прекрасного камня, счастливая жизнь у девочки будет».
Бабушка, проворчав что-то о «клятых камнях», махала рукой, но, должно быть, в пику деду, называла её Агатушкой.
Любовь к камням у Агаты проявилась чуть ли не с рождения. Дед-ювелир сделал ей погремушку из прозрачного пластика с кристалликами горного хрусталя. Это была единственная игрушка, которая успокаивала девочку почти мгновенно. Ухватив погремушку маленькими цепким пальчиками, Агата переставала плакать, разглядывала её и солнечно улыбалась.
В трёхлетнем возрасте она уже с удовольствием перебирала содержимое дедовых шкатулок. Родители и бабушка пытались запретить: камни мелкие, ещё потянет в рот...
«Да что вы из девчонки дурочку лепите!», — взрывался дед.
И правда, Агата ни разу не попробовала камни на зубок: выбирала, подносила к глазам, подолгу рассматривала. Иногда зажимала понравившийся камешек в руке, не расставаясь с ним даже на ночь. Она была равнодушна к игрушкам, невнимательно слушала сказки, не очень любила мультики. И только дедушкина мастерская всегда занимала её, инструменты казались какими-то заколдованными существами — помощниками волшебника, камни были живыми, а дедовы рассказы она считала самыми лучшими на свете сказками.
Сейчас, в свои шестнадцать, Агата уже многое знала и умела, став деду хорошей помощницей. Всё свободное время она проводила в мастерской, а на каникулах там и спала, на маленьком топчанчике напротив дедова дивана. Рассказы деда и его работа были ей по-прежнему интереснее, чем присущие возрасту развлечения.
Дед, выложив на бархатную подкладку несколько необработанных камней, продолжал:
... Детские слёзы превращаются в горный хрусталь, светлый и чистый, как слеза. Нет у дитя ни тёмного горя, ни злобы. Погладишь его, приласкаешь — улыбнётся, засияет сразу. Вот и с камнем так.
Слёзы стариков тоже светлые, но чуть замутнённые: и бед натерпелись, и сожалений много. Это, к примеру, как опал или раухтопаз: в них и свет есть, и дымка, поволока, словно кто чистую воду взбаламутил, песок со дна поднял, а может, туман низко лёг.
Жемчуг — слёзы девичьи. Очень нежный, работать с ним надо бережно, чтобы не повредить, не поцарапать. Оно и с девицами так: скажешь слово вроде бы в утешение, да неловко, не ко времени — сам же и виноватым останешься. Но при всей нежности, жемчуг очень прочный: расколоть его почти невозможно. А ведь и девушка — только плакала, но вот нарядилась — накрасилась, мир покорять готова. Характер!
Самые горькие слёзы — женские. Женщина плачет, когда горе неизбывное, когда беда с теми, кого любит. Застывают такие слёзы сапфирами, рубинами, изумрудами — камни глубокие, и свет внутри, душа любящая.
— А алмаз?
— Алмазы рождаются из мужских слёз, когда плачут, сильные, мужественные люди. Редко плачут, скупо. Слёзы из самого сердца идут. Потому и камни получаются твёрдые, крепкие, непокорные, от людских глаз скрытые. Но если поймёшь горе мужское, боль, всю муку сердца — проявится из грубоватого алмаза прекрасный бриллиант, засверкает, светом наполнится. И будет уже с ним не больно — радостно, словно и в тебе лучик света этого живёт.
— Это если поймёшь, — печально сказала Агата.
— Вот потому сложны алмазы в огранке, не сразу понимание даётся, с наскоку не выйдет. И молодым бриллианты носить не годится, они для людей посерьёзнее, здесь опыт нужен...
— Дед, а что это за камень? — она гладила красный камешек с шёлковым отблеском, — Я его не видела раньше.
— Сердолик это, кровяной агат. Можно сказать, родственник твой. Помнишь, заказчик на неделе был, гарнитур аметистовый заказывал? Отсыпал мне горстку сердоликов, аметистов и роговиков в благодарность. Говорит, набрал от жадности мелких много, вот, может сгодятся, самому-то ни к чему. Нравится?
— Да, очень... Только почему «кровавый»? Он из крови получился?
— За цвет так прозвали. Железа в них довольно много, вот и красноватые. На Руси их сердечными камнями считали, думали, что и название такое от сердца пошло — вроде как «радующий сердце». Хочешь, я тебе серёжки сделаю? На-ка, выбери самый красивый, — дед придвинул к ней шкатулочку.
— Из этого сделай. Только у меня ведь уши не проколоты.
— Ну, это не беда, бабушка проколет, она у нас по таким делам мастерица, рука лёгкая!
В школу украшения носить не разрешали, но старшеклассницы нет-нет, да и нарушали запрет. Агата решилась: очень хотелось похвастаться. Серьги были сделаны «под старину» — из капельного чуть чернёного серебра, с позолоченными вставочками, а главное— с таинственным сердоликом. Дед сказал, что этот камень рождает любовь и оберегает от плохого глаза.
— Ого! Классуха увидит — будет скандал! — Люська, соседка по парте, считавшаяся подругой, потянулась потрогать серьги, — Да они тяжеленные... Где взяла?
— Дед сделал.
— А-а- а...— разочарованно протянула Людмила, — я думала, настоящие.
— Настоящие, серебряные. И камень настоящий— сердолик.
— Не слышала. Серебро сейчас никто не носит. Да и с виду старомодные какие-то. Сними, не позорься. Плюс, нарвёшься же точно, Ольга истерить начнёт.
— Начнёт — сниму, не проблема.
— Лучше сейчас сними. Ты в них на бабку похожа.
Агата промолчала, с трудом удерживая подступившие слёзы. Отвернувшись от Люськи, медленно вынула из ушей серьги, спрятала в специально для них сшитый бархатный мешочек и положила в портфель. Настроение испортилось: никакой этот сердолик не оберег, всё сказки!
Дома она ещё раз их примерила, долго стояла у зеркала, потом решительно сняла, снова положила в мешочек и засунула поглубже в ящик стола. Пусть лежат, пока она не постареет, тогда, наверное, и носить можно будет.
Впервые ей не хотелось идти к деду в мастерскую. Он обязательно спросит, понравились ли подружкам серьги — и что ответить?
Дед, взглянув на Агату, ничего спрашивать не стал. Открыл стоявшую на столе коробку, выставил рядом стопку шкатулочек:
— Хорошо, что пришла. Разбери вот по размеру и оттенкам.
В коробке лежали аметисты, совсем светлые и густо-фиолетовые, несколько сероватых, некоторые почти розовые — довольно много, на час-полтора работы.
— А что ты из них делать будешь?
— Бусы хочу собрать. Аметист — камень чудесный. Плохие мысли отгоняет, душу исцеляет, разумом наделяет. И ещё он от чёрного слова защищает, не даёт зависти ходу, злобу разрушает, а то и на злодея обратно направляет... Ну, что смотришь так? Не веришь? А ты попробуй, поперебирай. Всё и наладится...
Платье к выпускному Агате пошили просто сказочное: по нежно-бежевому шёлку разбросаны цветы, похожие на тюльпаны с острыми лепестками. Алые, а по краям лепестков — бледно-оранжевые. Такого же удивительного цвета был камень в подаренных дедом серьгах.
— Ну что, серёжки-то к этому платью наденешь? На выпускной уже можно, — дед смотрел на стоящую перед зеркалом внучку с хитроватой улыбкой.
— Надену, они сюда очень подойдут...
Программа выпускного была обширная: торжественная часть, угощение, танцы. После бала выпускников ждал автобус — их должны были везти на дальний мыс встречать рассвет.
Выдача аттестатов и благодарностей прошла торжественно и нудно, потом объявили перерыв — перекусить, подготовить зал.
В классе были накрыты столы, но дома всех накормили с расчётом на гулянья до утра, поэтому угощения большим спросом не пользовались. Мальчишки небольшими группами бегали во двор, где на спортплощадке был тайник с вином и сигаретами. Иногда туда же выбегали девочки, кто побойчее.
В зале освободили место для танцев, оставив у стен несколько рядов стульев.
Агата села поближе к выходу: «Посижу полчаса и домой, пока не стемнело». Ехать встречать рассвет она не собиралась. Бывшая подруга Люська о чём-то шепталась с девчонками, погладывая в её сторону. «Наверно, опять мои серьги обсуждают», — думала Агата. Сейчас ей это было почему-то почти безразлично. Ерунда какая, и чего она тогда так расстроилась? А теперь-то и вообще не имеет значения.
«Жаль, что волшебные способности сердолика — только красивая легенда», — Агата дотронулась до серёжки, погладила камешек. Он был тёплым, шелковистым, как лепесток тюльпана, согретый солнцем.
Зазвучала музыка.
— Ты умеешь танцевать вальс?
Перед ней стоял Серёжа Полторак, получивший прозвище Полтора Серёги за свой высоченный рост. Учителя жаловались, что при разговоре с ним шея устаёт.
Он был немного нескладный, как молодое деревце, вытянувшееся вверх, но ещё не набравшее силу — тонкий-звонкий, сказала бы бабушка. Рукава белой рубашки слишком сильно выглядывали из-под пиджака. В кармане угадывался снятый за ненадобностью галстук.
Сергей чуть наклонился к Агате, заглядывая ей в лицо, и ждал ответа.
— Не очень. Меня дедушка учил немного, но я бестолковая.
— Мне мама тоже так говорит. Попробуем, может у двоих бестолковых выйдет что-то толковое?
Вышло не очень. Они покружились, наступая друг другу на ноги, чуть не упали и дружно расхохотались.
— Давай сбежим! — предложил Сергей, — Я гитару взял...
— Ты играешь?
— Ну, так, немного. И даже пытаюсь петь.
— Давай. А куда пойдём?
— В парке погуляем, к морю сходим.
Парк был рядом со школой, «у самого синего моря».
Одноклассники топтались парами в центре зала, некоторые были уже слегка неустойчивы. На Агату и Сергея никто не обращал внимания.
Побродив по пустым дорожкам парка, они спустились к морю.
Агата сняла босоножки, ступила на тёплую гальку.
— Посидим?
— Подожди, платье испачкаешь, — Сергей снял пиджак.
— Так и пиджак испачкается!
— Не жалко, я из него всё равно уже вырос.
Он расстелил пиджак. Поместились вдвоём, вернее, втроём.
— Спой...
Голос у Сергея был немного ломкий, но густой, не по-мальчишечьи низкий. Агата слышала в нём шорох гальки и бархатистое ворчание моря.
— «Мокрый вальс» знаешь? Мне очень нравится, дедушка часто поёт.
— Ты запевай, я попробую подыграть.
Агата пела и смотрела на руки Сергея. Они напоминали ей дедушкины: длинные чуткие пальцы перебирали струны, так же как дедовы пальцы перебирали камни: ну, как вы там?
...И, пока над нами
Голубое пламя
Неизвестной, нас хранящей звезды,
Будет, как и прежде,
Сердце греть надежда.
Унося нас далеко от беды.*
Край моря посветлел, горизонт начал наливаться алым цветом.
— Что за камешек у тебя в серьгах? Он как небо сейчас.
— Сердолик. Дед говорит, что в Древнем Египте его считали окаменевшим закатом солнца.
— Больше на рассвет похож.
— А ещё из него делали жуков-скарабеев. И кольца-печатки, потому что к нему не пристаёт воск. У Пушкина был перстень с сердоликом. И у Байрона тоже, и у Наполеона.
Раньше верили, что это камень-покровитель и оберег. Он рождает любовь и хранит от неверности. И защищает от корыстных любовных чар. Мужской сердолик — он темнее — придаёт своим владельцам мужество, усиливает проницательность и способствует красноречию. А женский помогает счастливо выйти замуж и приносит счастье будущим детям.
— Какой полезный сердолик, — Сергей коснулся камешка и почему-то покраснел, — Даже жалко, что это только сказки... Но всё равно он очень красивый...
— Пойдём, здесь уже прохладно, — он подал Агате руку.
Солнце поднялось над морем, и вдруг сделалось холоднее, чем ночью. Сергей держал Агату за руку, согревая узкую ладошку своей — большой и горячей. Пиджак он надевать не стал, несмотря на свежий ветерок, укутал им гитару, положил на плечо. Может, Агате и хотелось, чтобы пиджак был на её плечах, но она чувствовала, что это будет как-то... ну, неправильно, что ли, слишком напоказ.
У школьной ограды стоял автобус. Помятые выпускники выползали из него, как сонные, притравленные дихлофосом, мухи. Некоторые, колеблясь на ветру, сразу же направлялись к ближайшим кустам. Ольга Дмитриевна, классный руководитель, раскатисто командовала: «Не разбегаемся, организованно заходим в школу!», — но её не слышали или не слушали. Всё закончилось.
— Хорошо, что мы не поехали, — сказал Сергей.
Агата молча кивнула. Она ощущала тепло его руки и думала о том, что, кажется, рассказы деда — не совсем сказки. И что сына она назовёт Борисом.
*Евгений Клячкин. «Мокрый вальс»: