Фарлаф. Сердце дна 3

— Дело не в значении Пушкина, а в его незнании! — кричал во все горло Сторожевский. — Ведь вы же его ни хрена не знаете!

Третья бутылка за вечер разбилась о его голову, но он не придал этому значения.

— А кому и знать, как не вам!

— Это точно! Это ты правильно сказал! — поддержал его предводитель.

Петр Петрович понимал, что его окружают не недавние друзья-писатели, а принявшие их вид космические враги. Они всегда так делали — принимали человеческий вид, не особо заботясь о точном воспроизведении оригинала. Так работал их физиопереводчик: он придавал им вид существа, с которым они вступали в контакт. Акцент при этом оставался довольно сильный. В данный момент он проявлялся в отсутствии подлинной духовно-интеллектуальной заинтересованности в обсуждаемом предмете. Их всего лишь увлекла стихия пьяного базара. Таково было излюбленное времяпровождение космических врагов на их далекой вражеской планете. Что бы они ни говорили о новых измерениях, на самом деле на планете Земля они нашли тему для бесконечного пьяного базара и не собирались отсюда улетать, пока не начнут чувствовать себя в ней как рыба в воде.

— Филологи? — Сторожевский разразился громким демоническим смехом. — Да им, блядь, да они!..

— Хули ты нам объясняешь?! — замахнулся на него четвертой бутылкой старичок.

Сторожевский посерьезнел.

— Они думают, что я... — шепотом начал он, оглядываясь по сторонам.

— Мы вчера смотрели Катенькин подкаст «Моя жизнь с Петром Петровичем Сторожевским»... — ехидненько прозвучало из толпы.

Все захихикали.

Сторожевский в ярости вскочил с места, схватил несколько бутылок и разбил их о головы космических врагов.

— Камера включена? — спросил он буфетчика.

— Работает в обычном режиме, — ответил тот, лениво протирая стакан.

Петр Петрович бросил в камеру взгляд, полный неизгладимой любови к госпоже Нормальному Президенту. Затем обернулся к приходившим в себя собеседникам. На женщин было страшно смотреть.

— Я не ебу, как с вами разговаривать. Вы же, блядь, все — самовлюбленные гандоны.

— А сам-то ты, блядь, кто? — пробормотал Алексей Федорович, выползая из-под стола.

Петр Петрович мощным пинком забил его обратно.

— Нельзя не знать свой язык! Ты понял? — спросил он, наклонившись. — Нельзя не знать свой язык! А пока мы не прочитали Пушкина, мы его не знаем, а воруем!

Алексей Федорович больно укусил Сторожевского за ногу. Подскочившая сзади Вера огрела его четвертой бутылкой. Петр Петрович с неиссякаемой преданностью посмотрел в камеру. «А вдруг она думает, что я тоже космический враг?»- мучительно пронзило его.

— За базаром следи! Бабушка, которая айфон только как звонилку пользует, по-твоему, тоже воровка?

Сторожевский не мог сообразить, что ответить, хотя знал — правда на его стороне.

— Да! — и занес ногу для нового удара. Потом опустил.

— Мы транслируем смыслы, за которые отказываемся отвечать. Мы не умеем довести их до ума, но вместо того чтобы признать это, ставим забор и пишем на нем «Недосказанность». А кто позволил? Кто позволил заборы возводить, ворье ебаное?! — он снова принялся яростно пинать старика и нечаянно поскользнувшуюся Веру, тщетно пытаясь усилить свою беспомощную аргументацию.

 

— Продолжим, — угрюмо промолвил Сторожевский.

Космические враги, поглядывая на него исподлобья, составили вместе несколько столов и расселись на стульях.

— Можно пить, курить, жрать, драться, трахаться, — разрешил Сторожевский.

— Только космические враги так делают, — проворчал Сигизмунд.

Наглость этих тварей не знала предела.

— Я вас долго не задержу. Итак...

— Наверно, чтобы показать, насколько трудно было удержаться Людмиле от взгляда в зеркало и насколько это усугубило ее и без того непростое состояние, — перескочил через напоминание темы разговора Гаврила Романович.

— Чушь какая-то, — парировала Вера. — Девушку готовят к встрече с неведомым обожателем, который украл ее у молодого жениха, и она что — если бы увидела себя в зеркало, то расслабилась бы?

Предводитель почесал затылок.

— На подходе к нашему ктулхианскому фрагменту Людмиле помогают нарядиться три девы, можно даже сказать, четыре, поскольку упомянута «незримая певица», которая «веселы песни ей поет», — неспешно начал Сторожевский. — Однако эти песни...

Ее души не веселят;
Напрасно зеркало рисует
Ее красы, ее наряд:
Потупя неподвижный взгляд,
Она молчит, она тоскует.

Надо понимать, Людмила не смотрит в зеркало. По окончанию нашего фрагмента она подойдет к «решетчату» окну, тоскливый зимний вид из него приведет ее в ужас и она побежит через двери в сад, где стоит совсем другое время года.

— Мне кажется, она знала, что в саду лето, — заметил Алексей Федорович.

— На другой день Людмила точно посмотрит в зеркало, — продолжил Сторожевский, проигнорировав замечание космического старичка. — Но это будет «взор невольный»! После чего она «невольно» приподымет с плеч кудри золотые, «невольно» заплетет волосы, «нечаянно» найдет в углу вчерашние наряды, оденет их, и все это — тоскуя и не сводя глаз с зеркала. Пока очередь не дойдет до шапки невидимки. Все вроде бы говорит за то, что вчера она так и не взглянула на свое отражение.

— Вроде бы, — почесала затылок Вера.

— Позвольте, — сказала Гуля, аккуратно отстраняясь от приобнявшего ее Сиги, — в саду, как мы говорили, будут две противоречивые ситуации — когда Людмила решит утопиться и не утопится и когда она заявит, что умрет от голода, и сядет кушать. Не имеет ли мотив зеркала к ним какое-то отношение?

Сторожевский с равнодушным видом отошел к окну. Так он точно не был похож на космического врага.

— Хочешь сказать, она фиксит красивые позы, скидывает фотки в инстаграм и затем возвращается к нормальной жизни? — спросил Сиги. — Зеркало настроило ее на эту театральную волну? Или перед ней всегда висит мысленное зеркало, настоящее ей не уперлось?

— Мы же говорили, что она могла вести себя в этих противоречивых ситуациях совершенно естественно, — напомнил старичок.

— Могла, — согласилась Гюльчитай, — тем не менее, мы видим в обоих случаях жест романтический и жест естественный, реалистический. Мы не можем не задать себе вопрос: какой из них отражает истинный характер Людмилы? Может быть, она и не смотрится в мысленное зеркало, но его ей здесь явно подсовывают.

— Как Сторожевский перед камерой! — раздалось знакомое ржание с задних стульев.

— Михалыч, ты какого хуя здесь делаешь? — спросил Сторожевский, не поворачиваясь от окна.

— Сиди, Михалыч, — успокоил дебошира предводитель, — мы опубликуем твой стих в ближайшем номере.

Петр Петрович горько усмехнулся.

— Он принимает нас за космических врагов! — веселее прежнего заржал Михалыч.

— Что там дальше? — спросил Сторожевский, находясь в той же позе.

Никто не ответил.

— Людмила гуляет по саду, по рощам, по холмам, потом ее начинает клонить в сон, некая «неведомая сила» подхватывает ее и переносит в спальню, там она в одной сорочке лежит на широкой кровати и со страхом вслушивается в темноту, — ответил Сторожевский на свой вопрос.

Буфетчик развернул экран, соответствующий фрагмент предстал взорам присутствующих.

— Все чин по чину, придраться не к чему, — резюмировала Вера.

— Не к чему? — усмехнулся старичок. — Весь день до полной темноты шатается черти где, даже спать чуть не завалилась на холме — причем этому уделено всего шесть строк — и о страхе ни слова! «Неведомая сила» ее, видите ли, «нежней, чем вешний ветерок» подхватила, когда она уже всхрапнуть намерилась. А ведь дело происходит во владениях маньяка! И только когда в кровати оказалось, что-то шевелиться начало:

Что ж наша пленница теперь!
Дрожит как лист, дохнуть не смеет;
Хладеют перси, взор темнеет;
Мгновенный сон от глаз бежит;
Не спит, удвоила вниманье,
Недвижно в темноту глядит...
Всё мрачно, мертвое молчанье!
Лишь сердца слышит трепетанье...
И мнится... шепчет тишина,
Идут — идут к ее постели;
В подушки прячется княжна -
И вдруг... о страх!.. и в самом деле
Раздался шум...

Алексей Федорович невразумительными телодвижениями пытался передать эротический характер эпизода.

Гаврила Романович встал из-за стола и с задумчивым видом прошелся по залу.

— Не слишком ли мы удаляемся от зеркала? — спросил он.

— Нет, — ответил Сторожевский, не поворачиваясь.

— Ну хорошо, — кивнул предводитель. — Тогда скажу вот что. У меня, знаете ли, сложилось впечатление, что Людмила не первый раз оказывается в такой ситуации. Поэтому она ничего не боится, пока не оказывается в спальне. Она как будто знает точно, что овладеть ею попытаются только там. Откуда у нее это знание?

— Позже Черномор изнасилует ее на природе, — напомнил Сторожевский. — То есть попытается. Людмила увидит призрак Руслана, побежит к нему и угодит в сети карлы, который сразу примется за дело.

— А что ему оставалось делать? — развел руками предводитель. — Но изначально такого плана у Черномора не было, и она об этом знала.

— То есть Черномор мог завалить ее в саду в первый же день, но не стал? — задумчиво спросила Вера. — Может быть, он и был той нежной «неведомой силой»? Сомневаюсь, чтобы в его чертогах водилось много чудесных летунов.

Сторожевский вдруг отошел от окна и вернулся на свое место. Вид его не предвещал ничего хорошего.

— Если бы вы на самом деле были писателями, на хуя бы вам все это было нужно? — спросил он, пронзая грозным взглядом вражеские ряды. На глаза ему попалась пятая бутылка. Он усмехнулся и сел.

— Михалыч, он твой, — вздохнув, сказал предводитель.

— Да пошел он! Что там с Людмилой?

— Речь, видимо, идет о брачной ночи! — поднял палец вверх старичок. — Людмила ждет и боится появления жениха!

— Мы так далеко зайдем, — вздохнул Сигизмунд. — В лесу дичи много, но давайте сначала загнанного кабанчика завалим. Я про зеркало.

— «Что ж наша пленница теперь!» — процитировала Гуля. — Этот стих, кажется, возвращает нас к «любителям правды».

— Хочешь сказать, она остается в периметре их лабораторных исследований? — подхватил Сиги. — Мы же говорили, что она в него не вписывается, они психологическим дрочиловом занимаются.

— Не она, не Людмила не вписывается, а женщина вообще, — напомнила Гуля. — Фрагмент не о ней, Людмила остается под их бдительным колпаком, эксперименты с нею продолжаются.

— Они все еще надеются опровергнуть горькую истину, к которой пришли в этом фрагменте?

— Вы совершенно напрасно отождествляете с «любителями правды» «мы» рассказчика, в которое он, по-видимому, включает и читателей, — заметил Алексей Федорович. — Это были другие люди, преследовавшие другие цели. Рассказчика интересует только Людмила. Зачем ему понадобилось обращаться к опыту этих других людей, мы и стараемся выяснить.

— Но вы не станете отрицать, профессор, что мотив пленения здесь подразумевает пристальное наблюдение за героиней, оказавшейся как бы под колпаком сказочного сюжета, и что этот мотив сфокусирован именно «любителями правды»? — спросил Сигизмунд.

— Не стану. Замечу только, что рассказчик может говорить об этом пленении с иронией. Мол, допустим, что мы, как и те придурочные «любители», проводим психологический эксперимент.

— И чего вам еще надо? — буркнула Вера. — Вот и выяснили: фрагмент про «любителей правды» нужен для того, чтобы увидеть в рассказчике продолжателя их научного дела. Он не просто описывает пребывание Людмилы в чертогах Черномора, а наблюдает за ней, исследует ее поведение.

Все одобрительно покивали головами, а предводитель даже поднял палец вверх.

— Я стану возражать! — возмутился Михалыч. — Этот стих всего лишь лирическое микро-отступление, показывающее, что рассказчик переживает за пленницу Черномора.

Гаврила Романович ударил кулаком по столу.

— Михалыч, блядь! Еще одно такое капитанское откровение и вылетишь отсюда на хуй! Чем твоя дебильная лицевая трактовка поможет понять роль фрагмента о зеркале?

— Напомню, я уже вылетал отсюда на хуй и не знаю, что вы нахуевертили про этот фрагмент, — злобно усмехнулся Михалыч.

— Не пизди! — вмешался буфетчик. Он указал на подвешенный под потолком телевизор. — Ты, как и вся страна, смотрел трансляцию под пивко с чипсами.

— Окей! — разозлился Михалыч. — Между этим вашим фрагментом и «пленницей» рассказчик три раза напоминает о себе и ни намека на ваших «любителей». Почему он вспомнил их только на четвертый раз?

И наша дева очутилась
В саду.

...

Моя прекрасная Людмила,
По солнцу бегая с утра,
Устала, слезы осушила,
В душе подумала: пора!

...

Но поспешим: рукой их нежной
Раздета сонная княжна;
Прелестна прелестью небрежной,
В одной сорочке белоснежной
Ложится почивать она.

...

Что ж наша пленница теперь?

— «Но поспешим» — это забавно, — добродушно усмехнулся старичок, — учитывая что он только что в несколько строк уложил многочасовые скитания Людмилы по рощам. Спешит он явно к кульминационному этапу исследований.

Сиги и Гуля переглянулись с серьезным видом.

— Предыдущими этапами были мост и обед? «Теперь» — это по сравнению с ними? — почесал затылок Гаврила Романович. — Когда Людмила сначала трясется от страха, а потом с диким воплем бросается на Черномора, она тоже что-то изображает перед мысленным зеркалом?

— Театрален, значит, страх Людмилы перед изнасилованием, а реалистично — нападение на поклонника, старавшегося обставить свой визит как явление законного супруга в брачные апартаменты? — задумчиво спросила Вера. — Или наоборот?

— Не важно, — отрешенно промолвил Сторожевский.

Все посмотрели на него с отвращением.

— Это не важно в том смысле, что это невозможно установить, — пояснил Сигизмунд, — Собственно, установить это и пытается рассказчик, для него это очень важно. Он хочет понять не только, что чувствует Людмила, но и почему. Не был ли ее страх «сладким ужасом» участницы готического шоу? В следующей песни об этом происшествии будет рассказано так:

Всю ночь она своей судьбе
В слезах дивилась и — смеялась.
Ее пугала борода,
Но Черномор уж был известен,
И был смешон, а никогда
Со смехом ужас несовместен.

Обращаю ваше внимание на одновременность слез и смеха — что из этого романтизм, а что — реализм?

— Какой густой фрагментик! — изумился предводитель.

— Да чего тут? — возмутился Михалыч. — Девка печалится, что разлучили с Русланом, но пытается развлечь себя смехом над горбатым карликом, борода Черномора страшна ее сверхъестественной силой, а сам он уже нет.

— И как она отделяет бороду от Черномора? — усмехнулся старичок.

— И как она узнала о ее сверхъестественной силе, если первый раз его видит? — серьезно спросила Вера.

— Кстати, кто-то говорил, что Людмила в итоге выйдет замуж за Черномора? — припомнил Гаврила Романович.

— Моя мама, — грустно сообщил Сторожевский.

Но уважать за это его больше не стали.

— К этому времени карла как раз лишится бороды, — закончил мысль предводитель.

— Если она не уже за ним замужем, — изрек Алексей Федорович. — Не исключено, что Черномор в начале поэмы прилетал забрать свое, а не украсть чужое. «Черномор уж был известен», возможно, про это. Она боялась, что придет кто-то другой или что карла пустит в ход бороду, чтобы принудить ее к сексу. Но увидев, что тот пришел со свитой, то есть решил действовать официально, потеряла страх и набросилась на урода.

Гаврила Романович, что-то вдруг вспомнив, попросил буфетчика отмотать текст на пару страниц назад.

— Строчки из лирического вступления к Песни Третьей, в которой про зеркало и шапку невидимку:

Уж бледный критик, ей в услугу,
Вопрос мне сделал роковой:
Зачем Русланову подругу,
Как бы на смех ее супругу,
Зову и девой и княжной?

«Ее супругу» — это точно про Руслана? В одном стихе она подруга, в следующем — уже супруга?.. И почему Руслану должно быть смешно, что рассказчик называет Людмилу девой и княжной? Вот Черномору было бы над чем поуссываться, по крайней мере, в отношении «княжны» — точно. Короче, похоже, Руслан и вправду украл ее у законного карлы.

Все очень сильно задумались

— А давайте-ка вернемся к зеркалу, — предложила Гюльчитай.

— Еще бы шажочек и мы бы как раз в него уперлись, — тепло улыбнулся Сиги. Буфетчик перемотал на две страницы вперед. — Вот про несовместимость смеха и ужаса, сейчас Людмила оденется (почему-то сама, служанок в этот раз не пришлют), поплачет перед зеркалом (не сводя с него взора, кстати) и захочет примерить колпак Черномора, который окажется шапкой невидимкой.

— Конец эксперименту? — усмехнулся предводитель. — Женщина в зеркале окончательно исчезает? Хотя на этот раз стопудово в него смотрит.

— В тот раз она демонстративно не смотрела, — пояснил Михалыч, — перед служанками рисовалась.

Алексей Федорович вышел в центр зала. Вид его выражал озабоченность.

— Очень важный вопрос, который мы давно должны были себе задать, — объявил он. — Чьими глазами женщина смотрит на себя в зеркало?

На какой-то момент Петру Петровичу показалось, что старичок — настоящий, но потом он догадался, что тот просто сканирует его мысли.

— Если она в печали желает выглядеть хорошо, то есть отвлекается от этой самой печали и представляет себя со стороны, то нужна какая-то находящаяся вне ее точка зрения, представлению занимающего которую наблюдателя о ее хорошем виде она желает соответствовать, — пояснил старичок. — «Любители правды» попытались вывести формулу, которая обходилась бы без конкретизации этого наблюдателя, и она, как мы помним, получилась весьма неоднозначной. Рассказчик обращается к их опыту, вероятно, по той причине, что не знает, чьему представлению о ее хорошем виде захотела бы соответствовать Людмила, поглядись она в зеркало. Ответ вроде бы очевиден — Руслана, но как мы убедились, точка зрения Черномора тоже может быть ей небезразлична. Ее противоречивое поведение на мосту и перед обедом он тоже мог объяснить тем, что она смотрит на себя то с позиции Руслана, то с позиции Черномора. другими словами, рассказчик все это время пытается понять, скучает ли она по витязю, смотрит ли на себя его глазами, готова ли ради него на жертвы, боится ли достаться другому или уже выкинула его из головы? Ответ, казалось бы, дает ее поведение в спальне, но оно, как мы видели, тоже не выглядит однозначным...

— Вариант «сладкого ужаса» кажется мне неадекватным, — хмуро заметила Вера, — Людмила реально боится того, кто сейчас появится из темноты.

— Но кого? — указал на проблему Гаврила Романович, — Черномора, который уже выкрадывал ее ночью из брачной постели? Или кого-то навроде Руслана, еще до событий, описанных в поэме, утащившего ее от смешного законного супруга?

— Не пойму, к чему вы клоните? — насторожилась Вера.

— Рассказчик ревнует Людмилу, — ответил Сигизмунд.

— К Черномору? Тоже мне открытие.

— К Руслану, — ответила Гуля. — Он преследует ее повсюду, как Черномор. «Наша пленница» — имеется в виду «наша с Черномором пленница», и «спешат» к ее постели они тоже вместе.

— Рассказчик предпочитает, чтобы Людмилу трахнул Черномор? — хохотнул Михалыч.

— Возможно, он поверил Финну, что тот импотент, — пожал плечами предводитель.

— Трахнут ее или не трахнут для него не так важно, как то, как она к этому отнесется — будет ли видеть на месте трахальщика кого-то другого, — пояснил старичок. — Короче, он ей просто не верит. И не верит, конечно, не столько ей, сколько той, с кем образ Людмилы у него ассоциируется. В-общем, у него есть соперник в любви к какой-то замужней женщине, и это не ее муж. Поэтому он на стороне Черномора.

 

— А еще потому что он Фарлаф, — вставил Сторожевский.

Все ждали от него продолжения, но Петр Петрович не стал развивать свою мысль.

Буфетчик постучал по стойке бара. На экране телевизора насмешливо красовалась госпожа Нормальный Президент.

— Что ж вы так опозорились, Петр Петрович? — спросила она.

Сторожевский, не оборачиваясь, достал из внутреннего кармана пиджака знакомую стопку листов и бросил на стол.

— Ни на шаг не отступил от сценария.

Все начали собираться. Вера доставала из-под свитера наплечники. Михалыч, ворча, отлеплял усы и бороду. Старичок сдирал с лица маску старости. Предводитель вытряхивал из живота вату. Сигизмунд, приводя в порядок свои длинные уши, с грустью наблюдал, как Гюльчитай скинула платье, завела за спину длинные зеленые руки и вцепилась когтями в зудевший у основания мощный космический хвост.