Не смотри в суп! (Начало)

«Когда государство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда, когда государство не управляется согласно с разумом, то постыдны богатства и почести»

(Конфуций)

Серый матовый дирижабль с портретом правителя, казалось, застыл над городом навечно.

Жёлтый туман с рабочих окраин подбирался всё ближе и ближе к зданию городской ратуши. Начинался новый день в жизни Рабочего Общества.

Меня зовут Финч Хидченс, и я задумал недоброе.

«Мы Граждане, из свинца и стали! Надёжнее нас найдёте едва ли!»

Наши дороги не ведут к храму. Последний был разрушен ещё до Великой Песчаной Бури. Религия упразднена, как необоснованная трата времени. Боги мертвы.

Вечный город Судеб пал под алчностью и безумием власти Семнадцатого Правителя. Его любовь к прикладной геометрии определила набор новых символов для поклонения.

Мы верим в Циркуль. Сверкающий и осязаемый.

Циркули везде. На спинах рабочих из доков, на манжетах сталеваров, на парадных запонках армейских офицерских мундиров. На воровском клейме и личном коде Гражданина, который забит на запястье каждого, кто словом и делом чертит Великий Круг.

«Грифель бессменный, чертёж нам дающий. Лучше души, от праздности смрадно гниющей!»

Правитель издал перечень запретов, которые поначалу показались нам не более чем причудой стареющего тирана. Мы не роптали. Всё лучше, чем публичные казни и вечные поборы.

Под запрет попадали окна, витрины и стеклянные перегородки, которые в срочном порядке были наглухо замурованы немыми рабочими из ремесленной деревни. Всё что даёт отражение, не является действительной реальностью, сутью вещей и правильностью бытия. Это запрет!

Дома стали похожи на морщинистые лица без глаз. Двери подъездов напоминали хватающие воздух рыбьи рты. Может показаться странным, но вместе с окнами стали исчезать и улыбки на лицах людей. Их сменило недоумение и растерянность, предчувствие тревоги, как в кино, когда героя ждет западня.

Мы старались не смотреть друг другу в глаза, словно нам было стыдно от собственного бесправия и слабоволия.

Мы пили из глиняных чашек, наливали из глиняных бутылок и боялись заглядывать в вёдра с водой у всех на виду.

Однажды я видел, как пожилого кочегара избили дубинками только за то, что он смотрел в большую грязную в лужу. Старик пытался объяснить, что там ничего не видно, что он хотел отмыть ботинок, но ему всё равно здорово намяли бока. Было видно, что человек не понимает, за что его так бьют. Непонимание отвергает смысл. Но не прекращает боль.

Кочегар, не допускай ни единой аварии или скисания механизмов! Добивайся полного выполнения заданной скорости хода плавсредств!

За использование зеркал — смертная казнь. Сначала мне казалось это смешным. Ну, забрали зеркала, и что такого страшного? Как это повлияет на мою и без того невзрачную жизнь? Но, как выяснилось, желание видеть себя настолько велико в человеческой природе, что поначалу мы набирали воду в тазы и тайком вглядывались в размытые очертания собственных лиц. Что бы даже самые близкие не знали, что ты слаб и не веришь в решение Общества.

Забрав у нас возможность визуальной самоидентификации, Правитель лишил нас умения осознавать свою внешность. А память, как оказалось, была недолговечна и стирала остатки наших воспоминаний, как пыль с полированного стола.

Полированные столы, кстати, тоже были под запретом.

Наличие фотографий каралось пожизненным заключением на каторге. Написание портретов грозило выселением всей семьи в пустошь без права на возвращение.

Запрет на слово «возможно» был обоснован Правителем как профилактика сомнений и неуверенности Общества.

Не сомневайся в Лиге Рабочих, думай о плане и делах прочих!

Очки от солнца позволялись только в семьях правящей элиты Лиги Рабочих. Их понимание высшей цели было вне сомнений. Вне мысли о возможном предательстве. Это стержень! Стальная сердцевина мощного механизма, который работает без сбоев и оглядки на прошлое.

Обычные очки допускались по специальному разрешению, но обычно такие люди стыдливо опускали головы при встрече, дабы не провоцировать окружающих и из стеснения от собственной слабости, которая видна всем.

Гражданин, гляди в оба! Экономия одной тонны угля обеспечивает перевозку нескольких тонн хлеба!

Список запретов включал алкоголь и табак, публичное обсуждение произведений искусства и чтение вслух. Были наложены ограничения на стихосложение и пение, за исключением хвалебных од и маршевых песен.

Использование зонтов разрешалось с совершеннолетия, то есть в двадцать четыре года.

Всего в «деревянный список», как мы его называли, вошло триста семнадцать пунктов. И каждый Гражданин не только был ознакомлен с ним под личную роспись, но и в обязательном порядке должен был иметь копию дома. Висеть список должен в хорошо освещенном месте на уровне глаз, напечатанный крупным шрифтом и заверенный Законной Канцелярией Правителя.

В последствии, исходя из места работы, образа жизни и поведения каждого Гражданина за его достижения и поступки, стали появляться «согласительные дополнения к протоколу об исполнении запретов».

Бывали случаи, когда некоторым счастливчикам разрешали видеть себя в зеркале Квартального Куратора. Это значило, что тебя отметили. Ты стал на одну ступень выше в Обществе.

Происходило это в закрытой чёрными бархатными шторами полукруглой комнатке с небольшим чистым зеркалом в простой деревянной оправе, стоящим на хромированной треноге. После сеанса встречи с обликом, который длился тридцать секунд, проводился короткий обязательный допрос. На одном из таких допросов недавно побывал мой друг детства Тим.

Тим стал самым молодым бригадиром трубочистов и через год успешного труда был удостоен великой награды.

Но на допросе никогда не нужно терять бдительность.

С его слов записано верно.

Комната осознания №16, протокол допроса Гражданина.

— Садитесь за стол и смотрите прямо перед собой. Сейчас вам будет задано несколько вопросов. Отвечайте честно и не однословно. Вам ясна задача?

— Да, Куратор.

— У вас было тридцать секунд. Вы были внимательны?

— Да, Куратор.

— Вам знаком такой предмет, как зеркало?

— Очень смутно. Хотя, если подумать… Нет, не припоминаю. Мне больше по нраву Циркуль.

— Эти тридцать секунд, кого вы видели в отражении? Вы узнали человека?

— Нет, Куратор.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Не припоминаю, чтобы встречал его раньше.

— Этот человек вам понравился? Как бы вы его охарактеризовали, Гражданин?

— Увиденный мной человек производит неприятное, я бы даже сказал, отталкивающее впечатление. Он не из тех, с кем стоило бы водить дружбу.

— Вы поёте хором? Знаете рабочие речёвки?

— Конечно, Куратор. Я бригадир…

— Это нам известно. Вы можете идти, Гражданин. Распорядитель на выходе вручит вам наградную готовальню.

— Спасибо, Куратор.

Особо отличившиеся Граждане-герои, а также высокопоставленные персоны могли позволить себе малозначительные отступления от списка запретов без предварительного запроса на необходимое правонарушение. Но не более одного нарушения на семью. Делалось это, как правило, сообща. Чтобы был вовлечён каждый. Это помогало избежать доносов.

Для всех остальных по выходным дням каждой недели составлялись списки ходатайств на отступление от запретов. Для принятия решения о разрешении на отступления необходимо было, чтобы за список проголосовали абсолютно все члены дисциплинарной комиссии, что бывало крайне редко. О результатах голосования граждане узнавали из специальных телеграмм, которые доставлялись почтальонами и отдавались дежурному по дому в обмен на новые списки ходатайств.

 

Гражданин! Не смей на судьбу роптать! Лопату бери и копать! Копать!

 

Со мной это началось хмурым утром дождливого четверга. Мысль, пришедшая мне в голову, была навязчива и липла, как муха к грязному транспортиру неряшливого инженера.

 

Инженер опрятен и точен будь! Рабочее место убрать не забудь!

 

После того, как Тим рассказал мне о допросе, я не просто зажегся идеей увидеть и вспомнить себя. Нет. Я хотел большего. Мне нужно было бросить вызов. Но сделать это тихо, только для себя. Быть повешенным – радости мало, но эта тайна согревала бы меня долго. Очень долго.

Я хотел чёткого, не размытого отражения себя. Чтобы каждая чёрточка видна. Хотел напиться ароматного вина, выкурить трубочку душистого табака и всё это сфотографировать и потом хранить это фото в тайнике и изредка смотреть, что всё это и правда было.

Мне бы только один день такой воли и во мне ожило бы то, что я так долго забывал. То, чего мы все так давно боимся. И клянусь, я даже сломал бы циркуль! В дребезги готовальню! Линейку об колено!

Я валялся бы пьяным на полу и тихонечко напевал что-то совершенно запрещённое и мерзкое. Чем не смелость? Бунт в рамках одной квартиры. Местечковая революция. Ну а что? Как говорится, чем богат.

Вечером мне позвонил Тим:

— Слышал, час назад арестовали обходчика Хенге?

— Это тот бедолага, который в прошлом году лишился двух пальцев?

— Да. Фрезой оттяпало. Начисто. Вот ротозей. Зачем вообще в цех полез, растяпа. Сноровку и душу в работу вложи…

— Каждой минутой труда дорожи! Но его-то за что?

— По доносу жены. Она утверждает, что Хенге слишком долго глядел в суп. И делал так не раз. Говорит, упреждала его, предостерегала… Он был очень угрюмым последнее время. Может, сломался человек.

— Не он первый…

— Пойдёшь на день рождения к Маре?

— Да, давай в семь. У овощной лавки.

— Идёт. Слушай, у неё совершеннолетие. Может, на зонт скинемся?

— Ох, и влетит нам в копеечку.

— Ну что поделать. Я видел кнопочные в магазинчике старика Венге.

— Хорошо, думаю, Мара будет счастлива.

— Пусть живет и крепнет дружба Рабочих Лиги!

— Нам не нужны кумовство и интриги!

 

Обходчик, не унывай! Чеканя шаг в марше к победе шагай!

 

Мой внутренний червь поедал меня яростнее и настойчивее. Найти всё необходимое было не сложно. Запрещёнка находилась на правительственных складах с ограниченным допуском лиц. Зеркала хранились в кожаных футлярах, запертые на ключ и сложенные одно на другое. Фотоаппараты во множестве лежали на пыльных стеллажах. Вино и табак упакованы в ящиках нижнего яруса. Все работы на складе велись при свете тусклых матовых ламп или специальных нагрудных фонариков, которые выдавались старшим смены, ответственным за государственное имущество и конфискат. А я, к слову, и был тем самым старшим смены. Что тут скажешь, повезло с местечком.

 

Трудом рабочий место крась! Не мысли у друга копейку украсть!

 

Должность моя относилась к категории С, и устроиться на неё было практически невозможно. Обычно, помимо рекомендаций, нужны были ещё и поручители из правящей Гражданской Лиги Рабочих. Но несколько лет назад подруга моей матери вышла замуж за чиновника Хозяйственной Отрасли Департамента Правительства. Человека, отвечавшего за развитие и эксплуатацию складских комплексов ответственного хранения. А тот, в свою очередь, был материально-выгодно дружен с председателем заключительной кадровой комиссии, чья жена, как оказалось, была одноклассницей любовницы первого заместителя министра Гражданского Хозяйства. Ну а уж тот, через своих друзей, собственно, и похлопотал на мой счёт перед самим Министром. Сложная схема с положительным решением. Так работает система.

Так что я был одним из семи человек, которые имели ключи от всех боксов и ящиков склада. Ключи мы, естественно, сдавали после смены, но я уже давно сделал дубликаты, когда оставался ночным дежурным по корпусу.

Я понимал, чувствовал, как будоражит меня уже сама мысль о том, что я хочу сделать. Включая дома стиральную машину и пряча свой голос за её невыносимым гулом, я вслух читал похабные стишки про Правителя и Общество. Иногда даже слишком громко. Слишком. Инъекция адреналина была настолько мощной, что потом ещё несколько минут меня трясло, словно в лихорадке.

Когда я принес домой первый украденный фотоаппарат, то ещё несколько дней боялся снять с него чехол и вообще не прикасался к нему. Только смотрел. Смотрел и пытался понять, что же именно в этом чудном агрегате наносит такой вред идеям и жизни Гражданского Общества. Но чем дольше не находил ответа, тем становился злее и мрачнее.

 

Гражданин, будь готов к штурму всё новых и новых передовых рубежей!

 

Даже без запрещённой косметики Мара выглядела очень просто, строго, но эффектно. Увидев в наших руках зонт, девушка грустно улыбнулась:

— Третий уже. Что-то поинтереснее не могли придумать?

Мы с Тимом немного смутились, но Мара рассмеялась:

— Да шучу я, шучу. Смотри-ка, кнопочный. Практически антиквариат. Ну, проходите. Ребята разошлись уже. Завтра на смену.

Из комнаты нам на встречу вышел её муж.

— Генри, дорогой, проводи ребят в большую комнату. Я пока достану батат из духовки.

Мара работала в архиве уголовного делопроизводства. Разбирала документы, иногда стенографировала допросы. Её муж занимал достаточно высокий пост в финансовой службе Городского Пароходства. Белая кость. Духовка есть. Кофе по талонам.

Когда все расселись, а на тарелках сытно задымился говяжий гуляш с печёным бататом, Мара постучала пластиковой вилкой о глиняную кружку:

— Пусть первым Генри скажет. Он сегодня весь вечер молчит.

Мы подняли свои кружки и всем своим видом поддержали мужчину. Было заметно, что Генри взволнован.

— Дорогая Мара. Сегодня было уже много сказано, но всё больше с шутками, на весёлый глаз. А совершеннолетие — это не просто пограничный возраст, но и большая гражданская ответственность. Взяла в руки зонт гражданка, помни! С достоинством и честью…

— Пожалуйста, перестань… — было заметно, что Мара не ждала такого официального тоста.

Генри был возмущён:

— Но Мара, дорогая…

— Пожалуйста, Генри, только не сегодня. Прошу тебя.

— Что о нас подумают твои друзья…

Мы с Тимом немного растерялись и не знали, что сказать. За нас ответила Мара.

— Ничего они не подумают, - девушка окунула палец в чашку и вынула его, капнув красным на белую скатерть. — И никому ничего не расскажут. Не переживай. Милый.

— Не пойму, что на тебя сегодня нашло, любимая.

— Непоймешь? Да. Наверное. Почему зонт в двадцать четыре только можно, Генри? Чтобы произошло, если бы я раскрыла его благостный купол над своей головой не сегодня, а, скажем, вчера?

Генри выглядел испуганным и растерянным.

— Дело же не в защите от капель воды, Мара. Это дань уважения Обществу…

— Серьезно? Обществу? Чем же я не уважила бы Общество, спрятав голову под зонт днём раньше? Или годом раньше? Я так больше не могу, понимаешь? Почему мы должны заниматься сексом в темноте? Почему…

Становилось всё более неловко и разговор попытался сгладить Тим.

— Мара, перестань. Я понимаю, что тебе тяжело, но мы живём по правилам Общества. Совершеннолетие — это определённый кредит доверия к гражданину. Общество доверяет тебе соблюдение нескольких правил до его наступления, чтобы ты чувствовала ответственность и честно ожидала своей очереди встать под купол. Сегодня, но не днём раньше.

— Чушь!

— Мара!

— Чушь! И ты сам это прекрасно знаешь. Ты же был в комнате осознания. Ты видел себя! Значит можно?

При этих словах её муж вздрогнул.

— Ты был отмечен, Тим? Поздравляю, это большая честь.

Мара натянуто рассмеялась:

— Действительно счастье. Расскажи ему о допросе, Тим. Расскажи.

Генри был крайне взволнован.

— Не нужно этого делать, Тим. Комната Куратора награда только для Достойных. Всё, что ты видел — это для тебя. А допрос…

Мара продолжала капать на скатерть.

— Ну что же вы все замолчали? Допрос. Ах да, подписка о неразглашении… Но ты ведь уже и так всем разболтал. Вон Финч знает, я знаю. Теперь вот и Генри знает, что я знаю, и что Финч знает. А это уже сговор. Всё, Генри, дорогой, пригвоздит великий циркуль твою фотографию на позорный столб! Быть беде!

— Замолчи! Немедленно замолчи! – Генри буквально заламывал себе руки. – Как ты так можешь, Мара? Ну что с тобой?

— Со мной? Со мной всё просто замечательно, дорогой. Я пью на собственное совершеннолетие разбавленный томатный сок вместо вина. Что еще нужно для счастья. Да, любимый?

Генри отложил в сторону пластиковый нож.

— Работник цеха после пьянки бутылку точит из болванки! Ни шуму от него, ни драк, а только стопроцентный брак!

Мне показалось, что Мара ударит его. Я был уверен в этом. Но она сдержалась и просто вышла за десертом.

Остаток вечера прошел вполне мирно. Генри показал нам четыре новые модели дирижаблей, которые он склеил по схеме журнала Рабочей Лиги. Потом собирали пазл, и пока Тим с Генри заканчивали, я пошёл на кухню помогать Маре с посудой.

Было видно, что она стыдится произошедшего, но и злится одновременно. Я решил сгладить ситуацию:

— Послушай, может быть нам с тобой…

Но она меня перебила.

— Ты знаешь, а ведь у тебя седые пряди появились. Сколько тебе, Финч? Тридцать три?

— Мара не надо…

— Нет, не перебивай. Мы все словно выцвели, живем без блеска в глазах, бледные внутри. Я даже не знаю, красива ли я сегодня, Финч. Ты понимаешь?

— Ты очень краси…

— Вчера приводили на допрос этих, — Мара немного понизила голос, - Предателей. Они все улыбаются, смеются. Представляешь? Смеются. Они красивые, Финч. Просто красивые люди, которые, пока их не поймали, смотрелись в эти проклятые чёртовы зеркала. И с ними ничего не произошло. Мир не рухнул! Мы не можем перестать думать! Не должны…

Мара погладила меня по щеке.

— Ты тоже красивый, Финч. Просто забыл об этом.

Я взял её за руку и прошептал:

— Скоро всё изменится, Мара. Скоро всё изменится.

Она вдруг посмотрела на меня иначе, со страхом в глазах.

— Ты что-то задумал, Финч?

Мне очень захотелось её поцеловать, но я, конечно, сдержался.

— Ты красивая Мара. Не только сегодня. Всегда.

 

Возвращаясь от Мары, мы с Тимом практически не говорили. Он был хорошим, честным тружеником, бригадиром и, наверное, уже сам не был рад тому, что рассказал об этом чёртовом допросе. Хотя мы оба понимали, что Генри не донесёт о том, что у его жены есть знакомые, которые нарушили подписку. Донос примут, но и на него ляжет пятно семейного позора.

Мне Тим хоть и рассказал, как дело было, но своё отношение ни к допросу, ни к увиденному не высказывал. А я не спрашивал, чтобы не подставлять друга.

Однако Мара укрепила мою решимость. И действовать я хотел без промедления.

(продолжение следует)