Хорошая жена на дороге не валяется

В небольшой приморский город мы с Наташкой приехали по делам: надо было согласовать в ГИМСе (это инспекция маломерных судов) проведение парусной практики.

С официозом управились быстро, до автобуса оставалось время, и мы решили прогуляться по городу. Жара была знатная, неудивительно, что нас занесло на пляж. Ну, всем известно: после моря дико хочется есть — нашли относительно недорогое кафе на набережной, наелись от души, потом ещё мороженое заказали.

В общем, на автобус мы опоздали. На последний, замечу, автобус. В те странные времена маршрутки ещё не придумали, частников было мало, да и вряд ли кто, на ночь глядя, подобрал бы на дороге попутчиков. Выходило — ночевать придётся, так сказать, по месту службы.

Гостиницы отпадали — ни денег, ни паспортов: воспитанные в советской системе люди паспорта с собой брали только по необходимости, в командировку там, или идя в соответствующие инстанции.

Мы продолжили прогулку. Дело молодое, гулять до утра — что может быть приятнее. Но время преподнесло нам небольшой сюрприз: в полночь вдруг погасли все фонари — экономия! Изучение улочек и закоулков перестало быть таким уж увлекательным. Пару раз споткнувшись, постоянно вздрагивая от непонятных звуков, мы решили найти какое-нибудь тихое место, лавочку — и там пересидеть, пока рассветёт. Лавочки, как назло, не попадались.

Наконец моя спутница разглядела впотьмах что-то вроде палисадника и предложила заночевать там.

«У меня есть газета, толстая. Расстелем, рюкзачки под голову и можно поспать», — она деловито принялась устраивать нам ложе. Спасть и правда хотелось

Травка была мягкая, земля тёплая. Темно. Наташка уютно посапывает под боком.

Мне снился какой-то лунный пейзаж, мимо кратеров сновали непонятные маленькие существа, похоже, искусственные. Они громко шуршали кривыми лапками по лунному грунту.

 

«Слышишь, кто это ползает?» — Наташка трясла меня за плечо.

Я сел. Темень, какой-то шорох. Ветра нет, значит, живое. По скаутской привычке соль и спички всегда при мне. Посветил — огонёк слабый, ничего не разглядеть. Зажёг сразу три спички — ничего, никого.

— Может, муравьи?

— Ну откуда муравьи ночью? И потом, слишком громко для муравьёв.

— Тогда змеи.

— Змеи тоже тихо ползают. А это топает, послушай.

Прислушался. Вроде тихо.

— Давай спать, оно уползло.

— А вдруг это крыса? Они спящего могут в шею укусить!

Мне вспомнился «Незнайка на луне», как там Козлика крыса за шею укусила. Наташке, видно, тоже.

— Такая большая, а в сказки веришь.

Наташка порылась в рюкзачке, достала что-то белое.

— У тебя платок носовой большой?

— Нормальный.

— Дай, а то моим не завязать.

Я вынул скомканный носовой платок.

— Ты в него не сморкался?

— Нет, только пот вытирал.

— Это не страшно! — мужественно заявила Наташка и завязала мой многострадальный платок вокруг шеи.

Потом потянула меня за руку — ложись, мол. Уютно устроилась на моём плече и почти сразу уснула. Я лежал, не рискуя пошевелиться, но, кажется, тоже скоро задремал.

«Молодые люди, что вы здесь делаете?» — мне послышался голос отца.

Открыв глаза, я ошарашенно огляделся.

Какая-то то ли полянка, то ли клумба. Милицейский «бобик», один милиционер стоит рядом с машиной, другой приближается ко мне, к нам. Наташка не проснулась пока. А и не надо. Я приложил палец к губам, тихонько высвободил плечо, встал и пошёл навстречу.

Милиционер — душевнейший человек! — остановился и почти шёпотом спросил: Пьяные?

Рассказал ему всю историю. Он смотрел на меня с сомнением, но слушал.

— А зачем же вы на центральной клумбе улеглись?

Только теперь я сообразил, что мы и правда приняли за палисадник огромную клумбу на главной площади.

— Так темно было, а город мы плохо знаем. И спать очень хотелось.

Милиционер перевёл взгляд на всё ещё спавшую Наташку.

— Что это у неё шея завязана? Горло болит, или поранилась?

— Крыс она боялась. Что-то ночью здесь лазило, шуршало.

— Нет у нас крыс, по крайней мере, в центре, — обиженно сказал милиционер.

Потом шагнул ближе, вгляделся:

— Вон, смотри, кто вас напугал, — в разбросанных по газете Наташкиных волосах спокойно сидела — или лежала? — и тоже, кажется, спала, большая переливающаяся на солнце жужелица, мы их называли «керосинками».

Я смотрел на эту сонную идиллию. Наташка была как фея, как нимфа, со сверкающей в медных волосах заколкой-жужелицей, утомлённо прикорнувшая на газетке посреди цветника, свернувшись клубочком. Обмотанный вокруг шеи мятый платок немного диссонировал с эфемерным образом, но делал её ещё более трогательной.

Милиционер сочувственно похлопал меня по плечу:

— Теперь ты обязан на ней жениться.

В его голосе слышалась плохо скрытая зависть.