Фарлаф. Сердце дна 2

— «Сквозь слез, украдкой, как-нибудь» требует объяснений? — услужливо вопросил Сторожевский.

— «Любители правды» подсказывают женщине, как ей забыть про свою забывчивость и вписаться в их странный шаблон, — подала голос загадочная дама: — «сквозь слёз» — внутренне преодолевая драматизм ситуации, «украдкой» — незаметно для окружающих, «как-нибудь» — проявив авансом начисленную ей изобретательность.

— Не понял про аванс, — признался хиппи.

— Они полагают, что женщина так хитра, что они даже сами не представляют как, — любезно пояснила загадочная дама. — Вся загадочность женской души сводится у них к непостижимому обилию женских хитростей.

— Сурово, — почесал затылок хиппи.

— Меня зовут Гюльчитай, — представилась уже менее загадочная дама, — можно просто Гуля.

— А Читай можно? — не удержался от школьной остроты хиппи.

— А вас как зовут?

— Сигизмунд.

— Можно.

Зал покатился со смеху.

 

— А почему мы не догадались отнести «назло привычке и рассудку» к способам преодоления забывчивости? — почесал затылок старичок.

— Браво, профессор! — захлопал в ладоши Сторожевский.

— Алексей Федорович, вы запутать нас хотите! — усмехнулся предводитель.

— Женщина привыкла в подобных трагических ситуациях не смотреть в зеркало, — продолжил Алексей Федорович, — так как горе делает ее непривлекательной; то же самое подсказывает ей рассудок, то есть это вдвойне рациональное решение. «Любители правды» предлагают женщине изменить этой привычке, пересилить рассудок и взглянуть на себя в зеркало.

— Не вижу никакого предложения, — возразила маргиналка. — Согласно этой трактовке, должно быть «не забудет», ведь она и так забывает, то есть отказывается в таких ситуациях смотреть в зеркало.

— Как вас зовут? — строгим преподавательским тоном спросил Гаврила Романович.

— Вера.

— Верочка, по-вашему, «сквозь слёз», «украдкой», «как-нибудь» тоже относятся к «забудет»?

— Нет, к «взглянуть», конечно.

— Так вот, в рассматриваемом нами варианте «назло привычке и рассудку» тоже относится к «взглянуть». Получается: если женщина забудет, то есть откажется пойти против своей привычки не смотреть в зеркало, ей будет грустно не на шутку.

Вера почесала затылок.

— Если честно, я тоже не вижу предложения, — заметил Сигизмунд, — «любители правды», скорее, предполагают, что она может это сделать — посмотреть в зеркало.

— Не может не сделать, — насмешливо уточнила Гюльчитай.

— Не нагнетай, — усмехнулся Сигизмунд. — Они как раз предполагают, что она может это не сделать и тогда ситуация будет нешуточная — женщина ускользнет из-под их научно-психологического колпака.

— Кстати, «забудет» в этом варианте фиксируется строго в значении «откажется» и сема бессознательности исчезает, — заметил предводитель.

— Мда, это нехорошо, — огорчился старичок.

— Не так уж и строго, — напомнил о себе Петр Петрович. — В том варианте наблюдатель предупреждал товарищей, что женщина может забыть о приписанном ей свойстве характера, в этом — он вкрадчивым тоном особиста рекомендует ей забыть свое природное свойство, что, конечно, означает не забыть, а лишь прекратить им пользоваться, занять свое место в узком периметре плановых лабораторных исследований. То есть этот вариант может предшествовать тому. Если вы прекратите дуть губки и посмотрите в зеркало, вам станет лучше, мадам. Мадам не отвечает. Что с ней не так? Надо ей напомнить, кто она такая. Мадам, вы, кажется, забыли, что смотреться в зеркало ваша женская прерогатива? Ради бога, вспомните ее, вам сразу станет веселее печалиться. Забывчивости мадам, таким образом, возвращается сема бессознательности.

— У тебя между двух строк целая научная полемика влезла, — усмехнулся предводитель.

— Так и должно быть, — сказал старичок, — «любитель правды» не один же, их много, и каждый может видеть правду по-своему. Полифония, ептыть.

 

— А почему бы «сквозь слёз», «украдкой», «как-нибудь» не отнести к «забудет»? — не дала установиться научному спокойствию Вера.

Мужчины почесали затылок.

— Забыть сквозь слёз — это прелестно! — искренне восхитилась Гюльчитай.

— Со слезами изгоняя из памяти? — попробовал перевести Сигизмунд.

— Забыть украдкой? — озадачился Гаврила Романович. — Ну разве что — от «любителей правды».

— Украдкой от себя забыла, что уж другого полюбила, — усмехнулся старичок. — С женщин станется.

Женщины возражать не стали.

— Полифоническое полотно расширяется? — с тревогой в голосе спросил предводитель.

— Скорее, мотив осознанной забывчивости разветвляется, — сказал Сигизмунд, — героиня находит новую брешь в периметре.

Не участвующие в разговоре зрители вели себя по-разному: внимательно слушали, думали о своем, записывали что-то в блокноты, обсуждали между собой активных участников беседы, обсуждали что-то другое.

 

— Новый виток? — предложил Сторожевский.

— Там просто, — зевнул Гаврила Романович. — Не думаю, что хоть один из нас сейчас не видит двусмысленности словосочетания «знают про себя». В лицевом, то есть в данном случае фразеологическом, плане имеется в виду, что «любители правды» обладают определенным знанием о женской натуре, которое они по какой-то причине не спешат обнародовать — из уважения к женщинам, страха перед скандалом, небольшой ценности данного наблюдения, неимения случая для его предъявления или чего-то еще. В теневом плане у нас реализуется буквальное значение: «любители правды» понимают, что это знание говорит больше о них самих, чем о женщине, о специфике и ограниченности их метода познания.

— Любое знание, полученное посредством рационального метода — прежде всего, о нас, о себе, — кивнул Алексей Федорович.

— О нас или о себе? — усмехнулся Сигизмунд. — Может быть, метод познает себя, а мы тут не при чем? Может быть, он просто осваивает новые территории?

— Долой эпистемологическую демагогию! — грозно выкрикнула Вера.

Все посмотрели на нее с уважением.

— На женской половине поля метод, кажется, никаких успехов не пожал, — заметил старичок.

— Ну почему же? Отсутствие результата — тоже результат, теперь можно со спокойной душой воткнуть там табличку «Иррациональность».

— Долой эпистемологическую демагогию! — напомнила Вера.

 

— Что там с «конечно»? — напомнила Гюльчитай.

— Михалыч донес же, — напомнил Сигизмунд, — здесь это не вводное слово, а наречие.

— Если наречие, то производное от слова «конец», так? — поинтересовалась Гюльчитай.

— Нет, это наречие со значением «определенно, бесспорно, обязательно», — возразил главный писатель.

— Точно нет? — усомнился Сигизмунд. — Мы же вроде говорили о пределе рациональности? Женщина так и остается загадкой для наших «любителей правды», они могут высказывать о ней разные суждения — остроумные, глубокие, наивные, но не могут заключить ее в тиски каких-либо твердых закономерностей, она всегда ускользает, остается за пределами их знания. «Конечно знают про себя» означает «их ограниченное знание может открыть правду только о них самих, об их способе познания».

— По-моему, самое время... — попытался перейти на следующий уровень Алексей Федорович.

— Почему, вообще, возник вопрос о запятой? — перебила его Гюльчитай. И, пока ей не напомнили, что она же сама первая его задала, ответила: — Потому что нами довлеет традиционный вид этой формы — «конечно, знает». Такая бодрая и лестная форма, не правда ли? Выражающая веру в силу человеческого разума. Ведь «конечно» говорят в ответ на сомнение в чем-либо, или чтобы это сомнение предупредить, или чтобы подчеркнуть его отсутствие у говорящего. «Конечно», таким образом, возникает в связи с сомнением, припечатывает это сомнение, сигнализирует, что с ним покончено. Это слово — флаг, и наше сознание реагирует на него стойкой смирно, готовностью к новым завоеваниям. Это своего рода рефлекс, иначе мы прореагировать не можем, особенно в сочетании «конечно знает». Обратить внимание на то, что запятой нет, что это не то «конечно», на которое мы рефлекторно вытянулись в струнку, мы можем только постфактум, когда «бодрый» смысл высказывания уже выстроился, и в этот момент мы проваливаемся в то самое сомнение, которое считали побежденным, находим себя подвешенными на конечном страховочном канате над пропастью «иррационального», как вы это называете.

Сиги смотрел на Гулю влюбленными глазами. Она это заметила и тепло улыбнулась в ответ.

— Ты хочешь сказать, что уже в начале третьего стиха... — начал было Гаврила Романович.

 

— На темном сердце дна читали! — громко продекламировал Петр Петрович.

Все переглянулись.

— На темном сердце дна читали! — повторил Сторожевский.

Вид его выражал лукавство.

— Может, кофебрейк? — предложила Вера.

— Погоди, — сказал предводитель, — немного осталось, сейчас быстренько разрулим и разбежимся, мне этот растворимый не уперся, на травах сижу.

— Иван-чай? — спросили из зала.

— Корень лопуха, в основном. Иван-чай, ромашку, таволгу тоже, в разных пропорциях — давление и язва, блин.

— Лопух крут! — поддержали из другого места зала. — Только не в пакетиках, а натуральный, в пакетиках вообще беспонтовый.

— Шеф хочет сказать, что стих «На темном сердца дне читали» с большой долей вероятности может быть прочитан нами как «На темном сердце дна читали», — похерил мирную фито-тему Сигизмунд. — Этому, видимо, способствует то, что существительное после эпитета автоматически читается в том же падеже, что и он, тем более если оно среднего рода, то есть в предложном падеже не требует изменения формы слова.

— Что за бред! — возмутился старичок.

— Ничего не бред, — возразила маргинальная Вера, — то же раздвоение, что и в «конечно знает» — на фактическую текстовую форму и инерционную — ту, которая читается как бы без участия сознания, сама собой.

— А смысл! — потребовал Алексей Федорович.

— Какой у нас уже виток? Пятый? — спросил Гаврила Романович. — Знатная воронка!

— Я бы еще на штук семь согласилась, — мечтательно призналась Гюльчитай.

— Да хоть сто семь! Смысл!

— Сами должны были догадаться, профессор! — укорил старичка Сигизмунд. — Мы имеем дело с как бы прообразом данного стиха, по какой-то причине подвергшемся редакции. Экспедиции на дно сердца предшествовала другая экспедиция, обернувшаяся катастрофой и оставившая после себя почти полностью стертые записки о мерной пульсации бездонности, сердце не различимого в темноте дна.

— Ктулху! — выкрикнули из зала.

— И как на этом темном сердце дна можно что-то прочитать? — педантично вопросил старичок.

— По идее, никак, — ответил Сигизмунд. — Видимо, поэтому эти записки не включены в отчет о новой экспедиции. Хотя сам этот отчет, кажется, свидетельствует, что ее участники находились под впечатлением неудачи товарищей.

— Не те ли эти там и там ли эти те? — почесал затылок Гаврила Романович.

— Что за сердце дна? Дно же плоское! Уж лучше сердце тьмы! — не унимались в зале.

— Тьма, по определению, пассивна, если ее никем не заселять, а дно обладает силой притяжения, — попытался объяснить Сигизмунд. — И если, как в нашем случае, имеется в виду бездонность, терминологическую плоскость дна можно отставить в сторону. Дна нет, есть только сила, влекущая в бездну. Правильнее, наверно, было бы сказать «сердце бездны», но бездна традиционно неодушевлена, а наши исследователи чувствовали именно нечто одушевленное, живущее как бы в человеческом ритме или задающее этот ритм, ваш Ктулху, например, только не поднимающийся из бездны, а удаляющийся в нее.

— Да чего тут огород городить! — выступила на защиту дна Вера. — Сама абсурдность этого образа может за себя постоять. Невозможно это себе никак представить — и точка! Но это есть, так как нельзя не произнести про себя хотя бы при первом чтении «на темном сердце дна читали».

Все глубоко задумались.

— Вы хотите сказать, что их вовсе не женское сердце интересовало? — нарушил тишину Алексей Федорович.

— По всей видимости, все-таки оно, — промолвил Сигизмунд, — но в какой-то момент они, вероятно, начали подозревать, что наткнулись на нечто большее.

— Ага, на главную задачу жизни, — горько усмехнулась Гюльчитай.

 

— Итак!.. — громко объявил Сторожевский.

И тут все с ужасом увидели, как он впервые с начала мероприятия отлепляет страницу конспекта от стопки и перемещает ее на последнее место.

— Окей, — сказал Петр Петрович, уловив настроение зала, — сделаем перерыв, а потом поговорим о том, какое отношение данное наблюдение «любителей правды» имеет к Людмиле.

— Так она посмотрела в зеркало или нет? — выкрикнули из зала, чтобы показать, что жрать для них не главное.

— Отличный вопрос, — усмехнулся Сторожевский и направился к выходу со сцены.

Все начали неспеша подыматься.

В буфете, как и ожидалось, сидел Михалыч. Он ел большой бутерброд с мясом, запивая его чем-то похожим на пиво. В руке он держал телефон.

— «Археологи нашли “Фарлафа”, — начал читать вслух Михалыч, не глядя на вошедших. — В этом месте, как оказалось, уже велись раскопки, но, наткнувшись на фундамент каменного здания, ученые решили, что это церковь, а рядом с церковью всегда находится кладбище. На кладбище хронологические пласты перемешаны, не поймешь, что к какому периоду относится, поэтому...»

Михалыч читал весь текст подряд, не упуская ни одной детали, поскольку прекрасно знал, как ненавидит археологию Петр Петрович.

— «Заселившись в оставленные предшественниками палатки, археологи поставили на плиту чай и сели рассматривать план постройки. Довольно скоро они поняли, что это не церковь, а жилой дом, на первом этаже которого находились кухня и зал, а на втором две спальни. Один из ученых вспомнил случай, как на недавних раскопках, когда все легли спать, вдруг раздался стук в окно...»

Писатели, не переставая слушать, занимали места за столиками и приступали к приему пищи. Они даже умудрялись вести между собой беседы на другие темы. Так Сиги и Гуля выясняли подробности личной жизни друг друга. А Гаврила Романович, заняв место рядом с маргиналкой Верой, расспрашивал, как у нее идут дела с изданием своих произведений.

— «Вдруг один из археологов что-то задел, раздался треск, грохот, рухнула какая-то перегородка, поднялось облако пыли. Когда пыль осела, они увидели прямо посередине подвала невиданной красоты гроб. В гробе лежало забальзамированное тело витязя. Собственно, только по способу бальзамирования, аналогичному тому, который помог сохраниться телу “Руслана”, ученые поняли, что это витязь. Он был в скромном штатском костюме, без признаков насильственной смерти, роста невеликого, чрезвычайно худ, все органы на месте, никакого клейма на теле не обнаружено. Можно было подумать, что он умер от голода. Аргументом в пользу этой версии стал найденный неподалеку обрывок берестяной грамоты “яз дала куны Че...”. По-видимому, некто Че должен был передать “Фарлафу” (будем называть его так до дальнейших правительственных распоряжений) жизненно необходимые ему деньги, но не успел. Зато он зачем-то позаботился о сохранении его тела для потомков. И еще одна важная деталь, над которой придется поломать голову ученым: “Фарлаф” — негр».