Фарлаф. Сердце дна 1

— Ты готов? — спросила Катя, входя в спальню.

— Готов, — не поворачиваясь, буркнул Сторожевский.

— Не понимаю, почему ты воспринимаешь это как наказание? — сказала она, вытирая полотенцем волосы.

Сторожевский натянул одеяло на голову.

— Нашла писателя, блядь, — злобно проворчало оттуда.

Катя взяла несколько распечатанных листов, просмотрела их, положила обратно.

— Ну, зато в следующий раз не обратится, — сказала она, выключила свет и вышла из комнаты.

Сторожевский встал, включил свет, взял листы и принялся их перечитывать.

 

— Как ты с ним живешь?

— Ой, девочки, не говорите, это кошмар какой-то, ходит все время грязный, никогда не умывается, от него воняет, раз в полгода в бассейн вытянуть удается, и то потом у него депресняк на несколько дней, видите ли, он десять лет занимался плаванием и теперь ненавидит воду, а еще она кожу старит, ага, то-то красавец моложавый.

— Зубы тоже не чистит?

— А зачем их чистить? В стакан с водой положил на ночь, что налипло, само отпадет.

Взрыв хохота из динамиков ноутбука.

— Так постареют же зубы, если их в воду каждый день!

Новый взрыв хохота.

— Не бреется, пока морда чесаться не начнет, посуду после себя не убирает, своими вейпами всю квартиру провонял. Знаете, сколько у него их?

— Сколько?

— Двадцать восемь!

— Кошмар! Зачем ему столько?

— Говорит, чтобы не заправлять через каждый час, видите ли, это мешает творческому процессу, отвлечешься на минуту, глядь, а мысль уже вместо Пушкина херней какой-то занялась, ну тут я не спорю, за такое убивать надо, пусть лучше еще штук тридцать купит, вот, глядите, что у него вчера нашла...

— Ой, он пришел.

Катя замерла.

— Трусы чистые есть?

— Завтра приготовлю, — ответила она, не оборачиваясь.

— Спасибо.

Послышались медленно удаляющиеся шаги.

— Что это с ним? Зачем ему чистые трусы?

— Сама в шоке.

— Завтра что-то будет...

 

Большой зал Дворца Литературы был заполнен где-то на треть. Мужская часть почти целиком состояла из угрюмых печориных, пришедших сюда, только чтобы собрать материал для юмористических рассказов. Женская часть была более разнообразной. Дамы махали ручками знаменитым писателям и подмигивали начинающим, и те и другие саркастически ухмылялись в ответ.

Сторожевский, стоя на сцене, внимательно просматривал конспект доклада. На нем был генеральский китель, наполовину прикрывавший чистые семейные трусы в цветочек. Образ дополняли: опухшее небритое лицо, очки в толстой пластиковой оправе, спортивная обувь, значок ГТО, большая электронная сигарета и авангардный джазовый ансамбль, редкими звуками имитировавший ход мысли ученого.

— Кхе! — отчетливо произнес предводитель писательского сообщества, знаменитый писатель, расположившийся в центре зрительного зала.

Мужчины загоготали, дамы прыснули в платочек.

— Сейчас начнем, Гаврила Романович, — не подымая глаз, сказал Сторожевский.

— А может быть, я начну? — предложил озорник.

Сторожевский бросил на него пытливый взгляд из-под очков.

— Тут у меня зажигательный спортивный танец в начале, исполните? — с надеждой в голосе спросил он.

— Не, это лучше потом. Надо довести аудиторию до такой кондиции, чтобы весь зал сам плясал и на сцену лез. Тогда любой танец, хоть спортивный, хоть бальный, на ура пойдет.

— И то правда, — сказал Сторожевский, делая какие-то пометки в докладе.

Он обернулся и кивнул музыкантам. Зазвучала тревожная ритмичная музыка. Докладчик начал читать:

— Вы никак не отреагировали на лозунг, который я выкрикивал во время танца, хотя расчет был на то, что зал будет скандировать его вслед за мной в течение семи минут. Оно и понятно, ведь здесь собрались творческие индивидуальности, а не клубные тусовщики или другого рода социальные элементы, не мыслящие себя в отрыве от коллективного тела. Считайте, что это был тест на профпригодность. Но выдержите ли вы еще один тест? Точнее, тот же, но в развернутом виде и с примерами из текста.

Сторожевский поднял глаза и обвел взглядом аудиторию.

— «Пушкин — это мы!» — кричал я под звуки...

— Вот это заебись! — воскликнул Гаврила Романович. — Готов прям сейчас! Пушкин — это мы!

— Пушкин — это мы! Пушкин — это мы! Пушкин — это мы! — подхватил зал.

— Нет смысла сейчас вам доказывать, что наш язык создал именно Пушкин, — продолжил Сторожевский спустя семь минут, — достаточно почитать его самых почитаемых предшественников и современников — Карамзина, Жуковского, Грибоедова, Дмитриева, Батюшкова. Мы говорим, пишем, читаем, мыслим, как он, а не как они. Разговорный язык того времени с нашим и рядом не валялся, его тоже сделал Пушкин. Простые и емкие синтаксические формы, которые, казалось бы, по логике языкового развития сама собой должна была принять наша речь, не были тогда в ходу, по крайней мере, не считались оптимальными...

— Это все было в предвыборной программе госпожи Нормального Президента! — выкрикнула с места высокая маргинальная девушка с широкими плечами, короткой стрижкой и заковыристым пирсингом.

— Ну и что! Не грех напомнить некоторым, — осадил ее аккуратный старичок в цивильном костюме.

— Там дальше говорилось, что Пушкин из разрозненных частей создал единую, мощную, безотказно функционирующую империю — Великую Империю Русского Языка, равной которой нет в мире, — поддержал то ли старичка, то ли загадочную даму, то ли докладчика, то ли не поддержал, а пошутил так меланхоличный хиппи среднего возраста.

— Ну и как — вы чувствуете себя императорами? — скептически улыбнувшись, спросил Сторожевский.

— А должны? — спросил Гаврила Романович.

— Конечно, должны! — накинулся на него старичок. — Это же язык, а не долбаная государственная машина, в которой каждый может чувствовать себя только винтиком.

— Типа бороться за власть и рвать глотки друг другу? Ну, чувствуем тогда, — сказал хиппи.

— А как насчет города строить, говно утилизировать, пособие по безработице выдавать? — не унимался старичок.

— Мы дачники, а не императоры! — не выдержал предводитель. — Дач-ни-ки! На хрена нам вся эта неподъемная хрень? Немножко живем, немножко чувствуем, немножко язык пользуем, а вместе мы — Пушкин.

— Племя что ли такое? — усмехнулся старичок. — Пушкиняне? Пушкиняки? Пушкиноиды? Это когда Пушкинобыль ебанет, разнесет все вокруг, тогда приедете на руины и будете свои дачные огороды городить. Пока не ебанул, слава богу. Энергия в полный рост ебашит, только за ней не танкеры в очередь выстраиваются, а мудачники с ведерками.

— Перейдем к практической части, — предложил Сторожевский.

— Иди штаны одень, хуйло сыкливое! — досталось и ему от старичка. — В кои то веки поручили благородное дело — решил тут же ебанатом прикинуться, чтоб не застебали за высокие помыслы!

Петр Петрович пожал плечами и ушел за кулисы.

— Что ты предлагаешь, Алексей Федорович? — спросил старичка Гаврила Романович.

Тот, сложив руки на груди, пристально глядел на сцену.

— Не может так дальше продолжаться, — сказал он.

— Не только может, но и будет, — усмехнулся предводитель. — Ну, не танкеры мы, что тут поделаешь? Могли бы вообще забить и не таскаться с ведерками. Нам что от этих дач доход какой есть? Пусть скажут спасибо, что бесплатно страну кабачками заваливаем.

— Не дачники вы, а задачники, — хмуро сказал старичок. — Подсовываете народу свои глупые задачки и руки потираете.

— Не мудачники, и то ладно, — усмехнулась загадочная дама в шляпе с вуалью, под которой угадывалось милое круглое личико восточной национальности.

— А того не понимаете, что задачками своими создаете у людей иллюзию решения главной задачи жизни.

— Это какой? — поинтересовалась дама.

— Хотя от вас требуется только сформулировать эту задачу. Даже не сформулировать, а приложить усилия в этом направлении — чтобы все знали, что она есть и с нею надо что-то делать.

Из задних рядов поднялась маргинальная девушка.

— Мы — свободные художники, от нас нельзя ничего требовать! Мы транслируем идею свободной личности! Люди смотрят на нас и понимают, к чему они должны стремиться.

Гаврила Романович, расплывшись в благодушной улыбке, одарил маргиналку похотливыми аплодисментами.

Алексей Федорович оторвался от сцены и смерил ее скептическим взглядом.

— А от художества своего вы тоже свободны? От языка, его правил, его семантики? Оно просто само выходит наружу, вы даже не понимаете, как это происходит, ведь так?

— И что, если так?

— А то, — не выдержал хиппи, — что у некоторых есть в мозгу функция понимания. Вот ты не понимаешь — и тебе хорошо, сюда заскочила бесплатных бутеров на кофебрейке навернуть да над старыми дрочилами посмеяться. А некоторым, представь себе, хочется понять, что за хуйня происходит, когда...

 

— Возьмем для примера фрагмент из Песни Второй, когда Людмила просыпается в замке Черномора и к ней приходят три служанки, чтобы помочь одеться, — говорил на ходу Петр Петрович. На нем был строгий штатский костюм в клеточку. — Без меня вы, как я понял, спорили об искусстве и правде, а вот что говорится об этом в данном фрагменте:

Те, кои, правду возлюбя,
На темном сердца дне читали,
Конечно знают про себя,
Что если женщина в печали
Сквозь слез, украдкой, как-нибудь,
Назло привычке и рассудку,
Забудет в зеркало взглянуть, -
То грустно ей уж не на шутку.

Все недоуменно переглянулись.

— Можно еще раз? — попросил хиппи.

Текст высветился на большом экране.

— Почему после «конечно» нет запятой? — спросила загадочная дама.

— Хороший вопрос! — похвалил ее Сторожевский. — Еще какие-то неопределенные места в тексте видите?

— Халтурщик! — злобно выкрикнул Михалыч. — Он приводил этот пример в прошлом году на лекции по духовно-интеллектуальной экономике!

— Это которая проходила в Библиотеке, когда в ее купол врезался космический дирижабль? — спросила загадочная дама.

— Да, он там выступал вместо заболевшей коллеги.

— Помню, как он помогал выйти из здания покалеченным космическим врагам и ругал Илью Ильича, а про лекцию в репортаже, по-моему, ничего не говорилось.

— Я там был! Он втирал, что этот фрагмент авансом присуждает нам степень докторов психологии и производит в рыцарей истины. Дальше наш счет в Духовно-Интеллектуальном Банке якобы растет сам собой. Мол, можно даже не беспокоиться о его пополнении. Мы, как он говорил, «конечно знаем про себя», то есть не обязаны отдавать себе отчёт в этом знании, оно фактически есть, золотые слитки лежат в сейфе и ждут, когда мы ими воспользуемся.

— Кто бы их туда положил? — усмехнулся хиппи.

— Пушкин, блядь!

— Вы меня неправильно поняли... — попытался вмешаться Сторожевский.

— Про отсутствие запятой после «конечно» сказал, что здесь это не вводное слово, а наречие, обозначающее качество действия — «конечно знает», то есть в обладании этим знанием не может быть никаких сомнений, оно окончательное. Надо только пустить его в дело.

— Обязательно пустим, — заверила загадочная дама.

— Еще сказал, что, говоря о любви к правде и чтении на дне сердца, рассказчик намекает на французский морализм XVII-XVIII веков — Шамфора, Лабрюйера, Ларошфуко, Ривароля и Ко. Якобы философским инструментарием этой традиции он подспудно вооружает читателя и тому ничего не остается, как, опираясь на нее, заколачивать духовно-интеллектуальную деньгу...

— Я не совсем это имел в виду... — вновь попытался вмешаться Сторожевский.

Ему не дал договорить Гаврила Романович, все это время с научно-зоологическим интересом наблюдавший за Михалычем.

— Михалыч, ты какого хуя здесь делаешь? — строго спросил он.

Обличитель растерялся. Он посмотрел на Сторожевского, ожидая от него поддержки, но тот лихорадочно вносил изменения в конспект.

— Стишок написал по пушкинским мотивам. Хотел поделиться.

Все молча ждали, пока он достанет и развернет свою шпаргалку.

— Вот...

Я памятник себе, но я его не стою.
Не стоит ничего, чтобы платить собою.
Примериваться ли? Повиснуть в пустоте?
Не те ли эти там и там ли эти те?

Все продолжали молча на него смотреть.

Поэт некоторое время подождал, пока слушатели оценят его словесную игру.

— Примериваться — это про гильотину, — несмело пояснил он.

Ноль реакции.

— Иных уж нет, а те далече, — напомнил Михалыч.

Выражение усталости.

— О, какие же здесь сети
Рок нам стелет в темноте:
Рифмы, деньги, дамы эти,
Те, те, те и те, те, те,

— напомнил Михалыч.

Без изменений.

— Ну, я пойду, — сказал он и бесславно направился к выходу.

Все вновь повернулись к экрану.

 

— Не пойму, о чем здесь речь, — признался предводитель. — Мысль вроде простая — если впавшая в печаль женщина не посмотрит на себя в зеркало, она опечалится еще больше, — но что такое вокруг нее наворочено?

— Не просто не посмотрит, а забудет посмотреть, — уточнил хиппи. — Женщина держит себя в тонусе, контролируя свой внешний вид: опечалилась, посмотрела в зеркало — нуничотак, со спокойной душой печалится дальше. А если забыла посмотреть, может в нешуточную такую печаль впасть.

— Если посмотрела в зеркало, значит печалится «на шутку»? — уточнил старичок. — На зрителя то есть?

— Типа того.

— Ролю играет, как потом на мосту, — пояснил Гаврила Романович: -

Ударила, рыдая, в грудь,
В волнах решилась утонуть -
Однако в воды не прыгнула
И дале продолжала путь, -

и когда обед предложат:

Не стану есть, не буду слушать,
Умру среди твоих садов!"
Подумала — и стала кушать.

— Давайте Людмилу пока не трогать, — предложил Алексей Федорович, — в нашем фрагменте говорится о женщине вообще.

Все согласились.

 

— Хорошо, с печалью и зеркалом разобрались, — констатировал предводитель, — теперь новый вопрос: как можно что-то забыть назло? Забыть — это же неконтролируемое сознанием негативное действие. Назло — сделать с намерением разозлить, досадить, игнорировать, то есть это сознательная направленность действия против кого-либо или чего-либо. Забыть назло невозможно. Это как потушить огнем.

Дальше еще круче — «привычке и рассудку»! Привычка и рассудок — это же и есть сознание. Привычка — его, так сказать, инерционная форма, регулярное повторение актов, которые сознание сочло разумными и предпочло другим актам, освободив тем самым рассудок от необходимости выбирать варианты. Рассудок — инструмент сознания для действия в непривычных ситуациях. Назло привычке и рассудку — значит действовать осознанно безумно — и не на автомате, и не на ручном управлении. Ладно, это представить можно. Но забыть назло привычке и рассудку? Нечаянно впасть в осознанное безумство? Сторожевский, так бывает?

— «Забыть» может означать «перестать», — сказала загадочная дама. — Как в «Скупом рыцаре» Альбер говорит про золото отца: «когда-нибудь оно послужит мне, лежать забудет». То есть женщина просто не станет смотреть в зеркало назло привычке и рассудку. Захочет испытать нешуточную грусть.

— Это только вариант, — заметил Петр Петрович. — Мы не вправе отбрасывать прямое значение, тем более нет явных признаков желания данной женщины испытывать нешуточную грусть.

— Данной — в смысле Людмилы? — спросил хиппи.

— Героини данного фрагмента, женщины вообще.

 

— «Назло привычке и рассудку» в данном контексте означает «не соответствуя представлению наблюдателя о женском сознании», — безапелляционно заявил Алексей Федорович.

— Наблюдатель — откуда? — удивился хиппи.

— От «любителей правды», о которых говорится в первом стихе. Это они думают, что женщине необходимо время от времени поглядывать на себя в зеркало, чтобы держаться в привычном для нее лицемерно-театральном модусе — грустить «на шутку». На самом деле, она даже при наличии зеркала может просто позабыть про него и грустить вполне искренне.

— Пардон за очередной офф-топ, — извинился Гаврила Романович, — но тогда получается, и Людмила может вполне искренне хотеть прыгнуть в реку и не прыгнуть, отказаться принимать пищу и приступить к ее поглощению?

— Почему нет? Она может вполне искренне захотеть прыгнуть в реку и побояться это сделать, отказаться от угощения и не смочь победить голод.

Молчание женской половины зала в этот момент стало поистине пугающим.