Андрюша Пряник покоряет мир (часть 2)

Но основные неприятности ждали впереди. На следующий день господин Фарш сообщил, что сейчас Юрик не в форме — отдыхает после выступления, на котором выплеснул себя до последней капли. Но уж завтра он будет в полном порядке и потому желает непременно быть представленным Андрюше лично. Двум большим артистам будет, о чём поговорить. Распоряжения руководства, конечно, не обсуждались.
Юрик Гурамов принял Андрюшу в ресторане индейской кухни «Синий вигвам». Из невидимых динамиков лились тоскливые псевдоэтнические завывания, между столиками сновали официанты с томагавками и оперёнными головами. Андрюша, кривясь от омерзения, сосал сушёное мясо зубра и ежеминутно посматривал на часы. К счастью, в разговоре с Юриком участвовать было необязательно — тот без проблем справлялся за двоих.
— Андрюх, братан! — прочувствованно хлопал себя по груди алкостендапер. — Я на твоих песнях вырос!
Ещё год назад Юрик, как и весь остальной мир, за исключением Андрюшиной матери и Витали Кислого, не знал о существовании Пряника. Но Гурамова это не смущало. 
— Кем я был раньше?! — разглагольствовал он, подливая себе в рюмку из графинчика с не меньшим рвением, чем на концерте. — Какой-то соплёй, убогим чмошником, социальным опущенцем! Смешно сказать, я работал специалистом, бля, по художественной речи в институте имени Виноградова. Я ненавидел всю эту пыль академическую, таскался на работу как на каторгу. И вот как-то на Ютубе я увидел тебя. С тех пор ты мой братан, Андрюха. Ты показал мне путь, и я, бля, пошёл по нему. И вот я здесь — сижу, бухаю с кумиром детства. 
Минуты тянулись так, будто реальность переключили в режим замедленного воспроизведения. 
— Да, базара нет, щас я — реальный культовый перец, — стремительно пьянея, заливался Юрик. — И я те, Андрюх, как брату говорю: за это я продам всё и всех. Свободу там, эту... как её... а, репутацию. И родную маму продам и брата. Вот так вот. 
Пытка казалась бесконечной. 
— И все эти жирные прыщавые уроды, которые сидят на мамкиной шее и надрачивают целыми днями в «Геншин»... — чавкал кукурузной лепёшкой Гурамов. — Я плюю на них с колокольни. Я — великий. Они — говно.
Прошёл час. Дослушав историю о том, как Юрик по пьяни поджёг свой роскошный особняк, а заодно спалил ещё и пол-Рублёвки, Андрюша с особой выразительностью посмотрел на часы и сухо произнёс:
— Рад был познакомиться. 
Сердечно улыбаясь, Юрик Гурамов потрепал Андрюшу по щеке. 
— Вот засранец! — с теплотой в голосе изрёк он, что, видимо, означало высшую степень одобрения. 
Дальше произошло неминуемое. Юрик допил из горла последние капли, разбил графин о голову и поднялся, отшвырнув кресло. Зная, что будет дальше, Андрюша торопливо зашагал к выходу. В оставшейся за спиной резервации происходил погром: слышался грохот опрокидываемых декоративных вигвамов, звон сметаемой со столов посуды и бешеный рёв:
— Я — Юрик Гур-р-рамов, вождь красножопых, да здравствует... Кус мир ин тохес, малыши! Зиг хайль! 
Последним, что успел услышать Андрюша, прежде чем выскочить за дверь, был взрыв восторга посетителей ресторана. 
Пряник быстрым шагом шёл по улице. Он чувствовал себя так, будто с головой провалился в выгребную яму. Ему казалось, что мерзкий Юрик въелся в самую его душу и теперь чернеет там как мазутное пятно. С первого дня своей новой жизни и до настоящего момента Пряник как будто смотрел мультфильм, где главным героем был он — жизнерадостно скалящийся, рисованный, анимированный Андрюша. Теперь же происходящее стало реальным, многомерным и омерзительным. Одно дело — кривляться на сцене, развлекая абстрактного, обезличенного зрителя. И совсем другое — лицом к лицу столкнуться со зловонным и опасным гомункулом, которого породил именно ты, и в которого вскоре можешь превратиться сам. Было гадко от мысли, что он, Андрюша, не просто один из легиона юриков. Он — их предводитель, ориентир, идол. 

Полгода спустя господин Фарш с прискорбием сообщил Андрюше: Юрик трагически погиб при исполнении служебного долга. Во время очередного концерта тот пытался сжечь оригинал картины «Пожар в Зимнем дворце», но по обыкновению будучи в стельку пьяным, загорелся сам. Андрюша разглядел в этом дурное предзнаменование. Той ночью ему приснился кошмар: прорвавшаяся на сцену толпа пыталась накормить его бутафорскими картонными пряниками. Перепуганный Андрюша отбивался изо всех сил. Но при этом понимал, что он почему-то должен сожрать эти пряники, иначе публика будет разочарована и больше никогда не раскупит билетов. Неожиданно из-под потолка посыпались ошмётки пепла. Кружась, как чаинки в стакане, они вдруг склеились в обугленного кадавра, усеянного волдырями и ожогами.
— Андрюха, братан! — заорало чудовище, рея под софитами и источая смрад горелого мяса. — Я вырос на твоих песнях и карбидной сивухе! Не ссы давай, а! Будь как я, засранец! Покажи уже, что ли, этим чмошникам искренний стендап! Зиг хайль, Андрюха! 
Дрожащими руками Андрюша взял пряник и, мотая головой из стороны в сторону, кое-как отгрыз от него кусок. Шершавое и чужеродное намертво застряло в горле. Удушье обручем сковало лёгкие, выдавливало хрипы из глотки. Вытаращив глаза, обильно пропотевший Андрюша в ужасе подскочил на кровати. 
Наутро он впервые за последний месяц помыл голову, за что был унизительно наказан Региной Штыцбехер. Та надела на него намордник и ошейник, и на всём протяжении оглушительного разноса Андрюша сидел привязанным к батарее. 
— На кого ты стал похож, выродок? — бушевала фрау, вне себя от ярости мечась по кабинету. — У тебя же теперь башка как у отличницы из института благородных девиц. Ну, давай-давай, выведи ещё прыщи, сходи в барбершоп, и кому такое чучело гороховое нахрен будет нужно?! Вышвырнем тебя — пойдёшь как лох «Хэд энд шолдерс» рекламировать.
Но перемены прорвались как фурункул, и обратить этот процесс было уже нельзя. Воровато озираясь, Андрюша символически сбросил с моста свои растянутые треники и футболку с надписью «Пивозавр». Ещё через неделю он долго мялся на крыльце величавого здания с барельефами и наконец, зажмурившись, как перед прыжком в прорубь, потянул на себя массивную дверь с табличкой «ГОСУДАРСТВЕННАЯ БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ ЛЕСИ БЕЗНОГОЙ». После всего этого он сразу почувствовал себя спокойнее — как будто вовремя сошёл с тёмной дороги, которая должна была привести его в пропасть.

— Месье Андрей, что с вами происходит? — Макс Фарш вопреки традиции не предложил Андрюше выпить и налил только себе, причём сразу в гранёный стакан. — Какая муха ужалила вас, пардон муа, в жопу? Сегодня зрители освистали вас, когда вы вместо того, что должны были делать, начали корчить из себя не то джазмена, не то какого-то... я не знаю... кухонного философа. 
Андрюша сопел в ответ. Он знал, что столкновение неминуемо, но так и не смог решить, какой тактики ведения боя стоит придерживаться.
— Что это за метаморфозы, потрудитесь объяснить? — Фарш вибрировал как вскипевший чайник. — На вас надето что-то непотребное — почти то же, что на мне! От вас больше не воняет козлом. Вы несли со сцены какую-то чушь про сифилис.
— Про катарсис, — поправил Андрюша.
— Избавьте меня от погружения во все эти ваши венерические тонкости, — уязвлённым фальцетом вскричал господин Фарш. — И главное... Мне страшно об этом даже говорить, даже думать, но... Вы всё меньше становитесь похожи на жирное чудовище, в качестве которого мы вас нанимали. Вы хотите потерять работу и отправиться обратно в свой клоповник на улице Чикатило, дом двадцать девять?
— Я — артист, — решив обойтись без конкретики и многословия, ответил Андрюша. — Артист должен переодеваться.
— Так потрудитесь переодеться в приличную одежду — в драное, потное, дешёвое, — щедро разбрызгивая слюну, велел Фарш. — И становитесь снова жирным тупицей — не разочаровывайте публику и работодателя.
Разговор с Региной Штыцбехер получился и вовсе многообещающим. Та вдавила Андрюшу в стену и пообещала, если он не прекратит свои художества, воткнуть ему дымящийся окурок между бровей, чтобы Пряник стал как покорная индийская женщина.

— Дорогие мои, уважаемые, обожаемые зрители! — строчил вербальными очередями в объектив камеры ведущий. — В эфире ваше любимое шоу «Дуэль! Только дуэль!» и я — несравненный Митя Кауфман. Только у нас и только сейчас — ваши кумиры вызывают друг друга на поединки. Они сами выбирают оружие и поле битвы и рубятся до потери пульса. Десять звёздных оппонентов — пять захватывающих битв в прямом эфире. Ва-а-аши аплодисме-е-енты!
Зрители из массовки взвыли от непереносимого восторга. Приветственно размахивая руками, сцену заполняли участники шоу. На съёмки созвали всю духовную элиту: воинствующую домохозяйку Галину Ле Корбюзье, исполнителя тюремных романсов Валю Шныря, поэта-почвенника Николая Чугункова-Балагурского, репера Отодранного и других деятелей культуры. 
Дуэлянты кривлялись перед камерой, организаторы зорко следили за тем, чтобы потешные перепалки соперников не перешли в мордобой раньше времени. Пожилая топ-модель в халате и бигуди, надсадно кашляя, вытянула из барабана разноцветные бумажки, после чего каждый узнал своего противника. Завязалась борьба: претенденты соревновались в сморкании на дальность, громкости икоты, количестве исторгнутых ругательств в минуту, дуэлировали на заряженных кремом-брюле кондитерских шприцах.
Андрюше в оппоненты достался легендарный Серж Мудянкин — контркультурщик и нарушитель спокойствия, звезда рекламы таблеток от импотенции. Свою контркультурность он обозначил с порога — явился на шоу пьяным, с расцвеченной синяками харей и косяком за ухом. Из одежды на контркультурщике были только штаны, которые он в нетерпении стянул сразу после начала съёмок. Недобро почёсывая в паху, Мудянкин пообещал Андрюше сожрать его со всем ливером и тут же с заговорщицким прищуром попросил в долг до пенсии восемьсот двадцать семь рублей. 
Сферу для определения победителя в этом противостоянии надлежало выбирать Андрюше — покупка этого права стоила Максу Фаршу немалых денег, усилий и нервов. Ведущий нацелил микрофон на Пряника, ребята из массовки картинно затаили дыхание. Выдержав драматическую паузу, Андрюша разорвал тишину единственным словом: 
— Шахматы.
Гул изумления заметался по студии, вбирая в себя всё новые голоса, зашевелил кудри на голове несравненного Мити Кауфмана.
— Протест! Протест! — мячиком запрыгал на месте возмущённый директор Сержа Мудянкина. — Некорректный выбор соревновательной дисциплины, фарс и клоунада! Мы тут в приличном обществе, а не в библиотеке! 
Митя Кауфман напряжённо замер, ловя прилетавшие через ушной монитор команды всесильного бога эфира. И наконец заулыбался как менеджер по продажам перед клиентом. Ни у кого не должно было остаться сомнений — заминка исчерпана, и ситуация под контролем.
— Уважаемые гости и участники! — затараторил ведущий. — Да, сделанный господином Пряником выбор оружия нельзя назвать традиционным. Его даже можно назвать вызывающим. Но он не противоречит правилам нашего проекта — самого демократичного и свободного проекта в мире! Дуэлянты, к барьеру!
Аудитория с готовностью приняла сигнал ведущего, и недавний шок тут же смыло волной бурной радости. В кадре мелькнуло обильно позеленевшее и перекошенное страданием лицо Макса Фарша. 
— Не ну вы чё, э? — вяло протестовал Серж Мудянкин, пока Андрюша расставлял фигуры на принесённой с собой доске. — Давайте, может, на руках бороться, а? Или там в «Дерзкие рюмки» сыграем? 
Свои первые шаги в шахматах Андрюша сделал около месяца назад, и играл до сих пор только против низкоуровневых ботов в приложении. Но по замешательству в глазах Мудянкина было понятно — его шахматные навыки не позволяли бы рассчитывать на победу и в партии с волнистым попугайчиком.
Пряник начал с надёжного «Е2-Е4», и от этого простого шага соперник пошатнулся как боксер, пропустивший хороший апперкот.
— Может, хотя бы в «города»? — слабеющим голосом выдавил он и по-обезьяньи отзеркалил ход Андрюши. 
Контркультурщик не обманул ожиданий. Продолжая сидеть без штанов и поминутно сдвигая доску пивным животом, он совершал одну детскую ошибку за другой, его «армия» сразу начала нести тяжёлые потери. Мудянкин то и дело норовил направить свои фигуры по самым немыслимым траекториям. Усевшийся рядом с ним директор торопливо скачал самоучитель игры в шахматы для детей от шести лет и, сверяясь со шпаргалкой, подсказывал нужные ходы на ухо подопечному. Ведущий наблюдал за происходящим на доске как за сложнейшим опытом в микробиологической лаборатории. 
К стремительно наставшему эндшпилю Мудянкин был разбит на голову: в его распоряжении оставалась только пара чудом уцелевших лёгких фигур и король, с вызывающей беззащитностью торчащий посреди доски. Спасать нужно было уже не партию, а реноме нарушителя спокойствия. Исторгнув клич, похожий на звук рвотных позывов, Мудянкин сгрёб в ладонь недобитые остатки своего войска и швырнул их в Пряника. Андрюша успел пригнуться, и предназначавшийся ему боезаряд ушёл в молоко. 
Началась вакханалия — как будто из заточения вырвался древний демон бесчинства и ярости. Зрители размахивали руками и орали что-то нечленораздельное. Зеленоватый цвет лица Макса Фарша начал переходить в чернильно-синий, продюсер неестественно накренился, стиснув левую половину груди. 
— Диверсия! Провокация! — в исступлении надрывался директор Сержа Мудянкина. — Это опасный псих. Наверно, маньяк. Я звоню полковнику Трушоеву!
Наконец над головами пронёсся крик:
— Ромыч! Сворачивай съёмку! Стоп! Нам этот цирк в эфире нахер не нужен.
Мордатые секьюрити выпроваживали массовку из студии. Господина Фарша отпаивали виски с корвалолом. Серж Мудянкин, фонтанируя угрозами и бранью, пытался прорваться к Андрюше, но всё же удалился на поиски брошенных где-то штанов. Партия, хоть и незавершённая, была с блеском выиграна. 

При появлении Андрюши на пороге кабинета Макс Фарш скривился как от изжоги и торопливо отхлебнул из горлышка пузатой бутылки. Сидевшая по правую руку от продюсера фрау Штыцбехер с ненавистью посмотрела на вошедшего. Третьим человеком в помещении была нахально толстая девица в кружевном пеньюаре и со свекольного цвета хаосом на голове. Она беспорядочно фланировала по комнате, напевая про нежность колючей проволоки и любовь до колото-резаных ран. 
— А, явились? — процедил Фарш с похмельной мукой во взгляде. — Ну, проходите. Сесть не предлагаю — надолго не задержим.
Хрустнув костяшками пальцев, Регина Штыцбехер спросила:
— Шеф, можно я набью ему морду?
— Это будет слишком гуманно, майн либе, — покачал головой Фарш. — Я подумываю устроить ему гибель в ДТП или подослать отморозков с пулемётами.
Толстая девица в своём броуновском движении наткнулась на Андрюшу и, кажется, наконец заметила, что в комнате есть кто-то кроме неё. 
— У-у, какой страшненький, — протянула она, покосившись на Пряника и жеманно колыхая вываливающимися из кружев жировыми складками.
Разговор и вправду получился недолгим. Господин Фарш сообщил Андрюше, что за всё сделанное для него добро тот отплатил чёрной неблагодарностью.
— Из-за вашей выходки на съёмках у нас теперь большие проблемы, — подёргиваясь от раздражения, заявил продюсер. — Нам выкатили хренову гору убытков, пообещали больше не пускать на порог, профсоюз скуфов выставил нам ультиматум. Публика плевать хотела на вашу высокомерную заумь — ей нужно мясо, а не этот псевдоинтеллектуальный кисель. Наблюдая за вашими выходками, зритель чувствует себя идиотом, а ему, знаете ли, это не нравится. Он голосует против этого ногами. И деньгами. 
— Не вижу смысла метать бисер перед свиньёй, — отрезала Регина Штыцбехер. — Этот мудак всё равно не слушает, а обдумывает как поставить мат в два хода в эндшпиле или ещё какую-нибудь чушь в этом роде. Пусть валит отсюда, пока я не спустила его с лестницы.
— В общем, мы уже нашли вам замену, — резюмировал Фарш и звонко шлёпнул кружевную толстуху по заду. — Это Тина Дирижабль. Она не отличает ферзя от пешки, зато умеет выдувать мотив «Бэсса мэ мучо» кишечными газами, и завтра разочаровавшаяся в вас публика будет у её ног. А вы в это время будете стоять в очереди в службе занятости. Может быть, вас возьмут учителем шахмат в какой-нибудь сельский дом культуры. 
— А ещё я могу разговаривать с кабачками на их языке и вызывать рвоту у тараканов, — с гордостью объявила Тина Дирижабль и манерно раскланялась.
Подобными талантами Пряник не обладал, а значит заведомо проигрывал конкуренцию. Оставалось попрощаться и уйти навсегда.
— Вам мат, — сказал Андрюша. С этими словами он подскочил к не ожидавшей такого поворота Штыцбехер и увесистым ударом в челюсть опрокинул её на пол вместе с креслом, в котором она вальяжно покачивалась. После этого выхватил бутылку из вялых пальцев Макса Фарша и разбил её о голову продюсера с лихостью, которую оценил бы сам Юрик Гурамов. Впечатлённая увиденным, Тина Дирижабль на всякий случай с грохотом рухнула в обморок. Брезгливо переступив через её распластанную тушу, он рассмеялся и вышел за дверь. 

Снег сыпал густыми пушистыми хлопьями — как на новогодней открытке. Он отзывался на каждый шаг смачным скрипом, было забавно и приятно оставлять следы на ровной белой поверхности, по которой ещё не ступала нога человека. 
С рюкзаком за спиной Андрей неторопливо двигался по живописной улице среди панелек и мусорных баков. Навстречу плелись люди в чёрно-серой униформе горожан, бежали вприпрыжку бродячие собаки. Наполовину отклеившаяся линялая афиша плясала на ветру, зазывая на концерт легендарного Андрюши Пряника. Из динамика на остановке гремел требовательный жестяной голос:
«Хочешь пивной живот, отёки и лысину к пляжному сезону?! Приобретай абонемент в клуб "Жир-холл"! Приводи друга и получи майку в сеточку в подарок!».
Андрей обогнул облезлую пятиэтажку. Жилая застройка заканчивалась, чуть поодаль шумела трасса, убегавшая вдаль — за ангары, стоянки дальнобойщиков и придорожные рыгаловки. Путь предстоял неблизкий и в один конец — возвращаться было некуда и незачем. Вдобавок, он понятия не имел, куда едет, точно зная лишь, что новое действие требует смены декораций.
Проваливаясь по щиколотку в снег, Андрей вышел на обочину, скинул рюкзак и шлагбаумом выставил руку с оттопыренным большим пальцем. Было уже почти темно, когда бесприютный дух-покровитель автостопщиков сжалился и прислал ему фуру — длинную как поезд. Андрей открыл дверь и, запрокинув голову, крикнул в прокуренное тепло кабины:
— Добрый вечер! До Шаолиня не подбросите?
— Я только до Кривошляпино, там направо, на стоянку, — отозвался из поднебесья усатый водитель. 
— Ничё, я оттуда пешком дойду, это рядом, — махнул рукой Андрей и забрался внутрь. В кабине оказалось мило и уютно: домашние тапочки на ногах водителя, шторки с бахромой и кистями, плакат с Новодворской над лобовым стеклом. 
Дальнобой обрадовался собеседнику как хищник — куску мяса. Он представился Серёгой и начал обстоятельно, с наслаждением изливать душу. Серёга был обижен на «барина», который погнал его в рейс перед праздником, из-за чего теперь не получится встретить Новый год с родными. 
— Зато заработаете им на крутые подарки, — успокоил Андрей. — Для них же стараетесь.
Нехитрый довод неожиданно подействовал — водитель прекратил нытьё, заговорил о красоте зимних дорог и даже начал улыбаться. 
Фура тем временем выбралась из лабиринтов окраины и неслась вдоль полей и замусоренных пригородных рощиц. Под мелодичный рокот двигателя Андрей видел, как в зеркале заднего вида ему салютуют на прощание его прежняя жизнь, город и нелепый толстяк в ромбиковом свитере. Они становились всё меньше, расплывались, тускнели, пока окончательно не утонули в месиве огней и не исчезли из виду навсегда.