Андрюша Пряник покоряет мир (часть 1)

— Мальчики и девочки, негодяи и мерзавки, болтики и гаечки! — голосил в микрофон со сцены вертлявый набриолиненный хлыщ. — Впервые перед большой аудиторией. Сейчас. У вас на глазах. Тот, кто завтра проснётся звездой, кумиром, секс-символом, и чьё имя будет знать даже ваша восьмидесятилетняя бабушка. Совсем скоро он будет великим, а сейчас перед вами — именно перед вами! — его дебют. Встречайте. Андрюша-а-а Пря-я-я-яни-и-ик!
Нетерпеливый гул расплылся над толпой зрителей, истерически запульсировали прожекторы под потолком, кто-то подбросил в воздух лифчик. Хлыщ с микрофоном напряжённо улыбался, то и дело с тревогой зыркая через плечо. Когда в зале уже начали посвистывать, на сцене показался до крайности странный человек. Это был молодой толстяк с унылым безволосым лицом и пластикой пингвина на лежбище. Публика с изумлением разглядывала свитер в ромбиках, мешковатые штаны, созвездия прыщей на щеках и прилипшую ко лбу сальную чёлку будущего кумира и секс-символа. Близоруко сощурившись в зал, толстяк вдруг всполошился и попробовал убежать за кулисы. Но чьи-то мускулистые руки тут же вытолкали его обратно. Сквозь гогот из зала хлёстко, как комья грязи, полетели выкрики:
— Давай, туша, не ссы! 
— Тряхни жирком, холодец!
— Жопа! Жопа с глазами! А-а-а-а-а!
Вышедший на сцену наконец примирился со своей участью. Сгорбившись и уткнув взгляд в пол, он откашлялся и выронил мимо микрофона:
— Ну, в-в-в общем, вот... Здравствуйте.
Заухала низами навязчивая кислотная музыка. Деревянно приплясывая на месте и потея как истопник в кочегарке, Андрюша Пряник запел. Он не в такт мычал что-то нечленораздельное, будто катая во рту кашу, которую не мог ни проглотить, ни выплюнуть. В уши всверливался тоскливый тягучий рефрен с трудно различимыми словами — не то «на дороге», не то «на огороде».
Кислотное уханье стихло, и Андрюша, потупившись, заткнулся. Зрители одобрительно загудели — похоже, бездарно исполненная песня возвысила исполнителя в их глазах. Пухлые щёки звезды налились густым свекольным цветом. Путаясь в рукавах, Андрюша стянул с себя ромбиковый свитер и с осторожностью, будто это был лист железа, бросил его в толпу. После этого робко, как на приёме у проктолога, выпутался из штанов. Вид Андрюшиного вздутого живота, отвисших бабьих сосков и длинных, до колен, трусов с корабликами вызвал среди зрителей новую волну оживления. В хохоте зала больше не было агрессии, как при появлении Андрюши. Теперь это был беззлобный смех над другом, разыгравшим удачную шутку. Рано облысевшие парни скалились грязно-жёлтыми улыбками курильщиков, их тучные подруги в китайском тряпье манерно хихикали. 
Зажмурившись, Андрюша Пряник опустился на четвереньки и пополз к краю сцены — навстречу своей славе. 

— Вылазь, э-э, амбассадор ожирения! Тут к тебе пришли, — объявила мать. По обыкновению она общалась с сыном через закрытую дверь его комнаты.
Андрюша со вкусом выругался, стряхнул с треников крошки чипсов и с досадой поставил игруху на паузу. 
— Кто там ещё? — брюзгливо отозвался он.
— Да откуда я знаю, хренов ты шницель с ушами?! — вскипела мать. — Двое. Мужик с бабой. Чё хотят — не сказали. Но уж всяко не выдать тебе ватрушек с повидлом с доставкой на дом. Высунься, сам с ними поговори.
Андрюша вышел из комнаты и с тревогой повлёкся в прихожую. Он отдавал себе отчёт, что в этой жизни интересен только военкомату и Витале Кислому, у которого полгода назад занял косарь до завтра. В шараге, где Андрюша взял академ, чтобы сосредоточиться на «Геншине», о студенте-прогульщике, кажется, давно забыли. С последней подработки его выгнали за тупость. Женщины, которых он знал, не заглядывали к нему, потому что обитали исключительно в порнофильмах. За его плечами были только издевательства одноклассников в школьные годы, муки ожирения, раннее знакомство с хроническими болезнями и переходящие из одного в другой скандалы с матерью. Так кому и зачем он мог понадобиться?
На лестничной клетке его действительно ждали. Хорошо и, кажется, дорого одетые мужик с тёткой напоминали не то артистов из рекламы оператора связи, не то иностранных шпионов. Мужчина был холёным смуглым коротышкой с пальцами в перстнях, его спутница — белобрысой дылдой с брезгливым взглядом оберфюрера СС.
— Здрасьте, — пугливо приветствовал их Андрюша, разглядывая огурцы, изображённые на галстуке визитёра.
Ему не ответили. Пришедшие осматривали его как лежащий на прилавке кусок вырезки — внимательно, придирчиво. Наконец мужчина цокнул языком и обратился к благоухающей терпкими духами спутнице:
— Всё подтверждается. Подходит. 
— Да, лучше не найти, — кивнула женщина. — Никчёмен, уродлив, безнадёжен. Прямо эталон тухлого закомплексованного дрочера. Для палаты мер и весов. 
Происходило что-то непонятное и обидное. Засопев, Андрюша уже изготовился скрыться за дверью, как элегантный господин вытащил из кармана латексную перчатку, натянул её на правую руку и протянул ладонь Андрюше:
— Моё почтение, Андрей. Наконец-то имею честь познакомиться очно. Вообще-то мы давно следим за вами, но личное общение, сами понимаете, никакими разведданными не заменишь.
— Вы из ЦРУ? — обливаясь потом, ошалело спросил Андрюша.
Элегантный господин расхохотался, запрокинув голову к облезлому потолку:
— Ну что вы, Андрей. Меня зовут Макс Фарш — наверное, слышали? Продюсер, сценарист, режиссёр, педофил. А это — моя помощница и правая рука...
— Регина Штыцбехер, — отрекомендовалась дама, поигрывая поясом плаща как плёткой.
Причудливо изрисованная фаллосами стена подъезда начала расплываться. Задыхаясь от нереальности происходящего, Андрюша почувствовал, что сейчас упадёт, и повис на дверной ручке. Гость, между тем, продолжал:
— Знаете-ка что, месье Андрей? У нас к вам есть одно небольшое, но очень выгодное для вас дельце. Давайте в субботу отобедаем и всё обсудим в деталях. А?
Андрюше были не нужны потрясения, никаких дел с непрошенными гостями он иметь не собирался. Но слово «отобедаем» заставило его изменить решение. Он конвульсивно кивнул.
— Вот и отлично! Я пришлю за вами фаэтон. Чао! — продюсер и педофил мармеладно улыбнулся и начал спускаться по лестнице.
— Оревуар, урод, — попрощалась грозная Регина Штыцбехер, посмотрела Андрюше в переносицу и, развернувшись, загрохотала каблуками по заплёванным ступенькам. 
Дальше началось волшебство — как будто жизнь наконец решила отдать Андрюше долги за годы прозябания на обочине. Встреча с новыми знакомыми состоялась в назначенный день в ресторане Memento Mori. Парень нервно теребил молнию застиранной олимпийки, понимая, что при других обстоятельствах ему бы не позволили даже покопаться в урне у входа в это заведение — не то, что войти внутрь.
После нескольких бокалов вина Андрюша разъехался и потёк, как снеговик под мартовским солнцем. Он поглощал стейк из лосося, разглядывая интерьеры стилизованного под морг зала, и прикидывал, сколько лет работы кладовщиком понадобилось бы, чтобы оплатить здешний счёт. Регина Штыцбехер тянула кофе и покуривала тоненькую анемичную сигаретку, прицельно выдувая дым Андрюше в лицо. Господин Фарш улыбался и говорил удивительные вещи:
— Посмотрите вокруг, Андрэ. Приглядывались ли вы когда-нибудь к тем, кто окружает вас в жизни — ну, на улицах, в компании ваших знакомых, в информационном пространстве? Люди. Обычные люди. Как вы их оцениваете? Вам они нравятся?
— Нет, — сознался захмелевший Андрюша. — Я их ненавижу, этих обычных. Презираю. Они не занимают мне денег. Они орут, что выкинут меня из квартиры, если я не устроюсь на работу. Они говорят мне, что я жирный.
Регина Штыцбехер желчно ухмыльнулась:
— Да-да. А на самом деле ты — прима-балерина Парижской оперы. Ты в зеркало-то на себя давно смотрел, дорогуша?
Господин Фарш жестом остановил помощницу и продолжил:
— И совершенно объяснима ваша к ним неприязнь, мон ами. Действительно, что в них может понравиться? Они не красавцы, не герои, не святые. Это просто люди из толпы. Толстые, прыщавые, несчастные. Без богатых биографий и исключительных душевных качеств. Зато с долгами, глистами и скрытым нарциссизмом. 
— Такие как вот, например, ты, — фрау Штыцбехер щелчком отправила окурок в пепельницу. 
Макс Фарш взглянул на Андрюшу как на непутёвого, но любимого сына. Его бархатный голос и вторая бутылка Кьянти действовали успокаивающе:
— И вот меня, как продюсера... А ведь нас, продюсеров, ещё писатель Горький называл инженерами душ человеческих. Так вот, меня интересует, кого эти люди из толпы видят своими кумирами, иконами? А? На кого, Андрей, они хотят быть похожими? Кем восхищаются? Плакатик с чьим изображением висит у них над кроватью?
— С вашим? — расцвёл подобострастной улыбкой Андрюша.
Регина Штыцбехер веско, как печать, поставила на стол кофейную чашечку и заявила:
— Ответ неверный, ваше толстожопие. На этом плакате твоя рожа, чудовище. 
Андрюша захлопал глазами, пытаясь собрать мысли, которые разлетались, как подхваченные ветром бумажки.
Продюсер кивнул:
— Сказано жестковато, но по сути верно. Эти заеденные глистами люди уже не могут видеть на экранах красивых, богатых, удачливых. Таких как я. Их ослепляет блеск, они завидуют, теряют сон и аппетит. И вот поэтому в обществе сформировался запрос на, я бы сказал, принципиально новых идолов. 
— Да, на принципиально новых, — подхватила фрау Штыцбехер. — Теперь идол должен не сиять с недостижимых высот, а ссать в соседней кабинке. Причём желательно с хрипами и криками от болей из-за воспаления уретры.
— Мон инфант. Мы решили, что вы как никто другой справитесь с этой задачей, — господин Фарш вдруг взял в свои лощёные ладони руку Андрюши, предварительно протерев её антибактериальной салфеткой. — Вы, уж простите за прямоту, унылый, заурядный, нищий деньгами, интеллектом и духом червяк. Вы — один из них. Вас примут. Более того, вас полюбят. Воспаление уретры, если ещё не обзавелись, мы вам организуем. Но мы и сделаем из вас божество для страждущих из пригородов. Вам будут подражать, вами будут восхищаться, на вас будут молиться и мастурбировать. Требуется только ваше согласие. Итак: да или нет?
Андрюша зажмурился: лица его собеседников вертелись перед ним, будто те смотрели на него из барабана работающей стиральной машины. В ушах звенело от выпитого и услышанного. 
— Да! — выдохнул червяк и прочувствованно шмыгнул носом. Слёзы счастья душили его.

С того дня всё поменялось, будто прежнюю жизнь — убогую, безрадостную — закрыли кликом на крестик, не сохранив изменений. Ему придумали в меру звучное, в меру нелепое сценическое имя, и через несколько месяцев Андрюша Пряник был готовой поп-звездой. Он тряс телесами на сценах клубов и безголосо выл в микрофон, а из темноты залов ему вторили сотни перекошенных в экстазе ртов. Его таскали на съёмки видеороликов, где Андрюша, раскрепостившись, быстро научился творить милые и задорные глупости. Он ползал перед камерами на четвереньках, нырял в бочку с яблочным повидлом, наводил шороху в перепалках с другими знаменитостями, а однажды даже сорвал развесистый парик с лысины Филиппа Киркорова. Вскоре физиономия звезды оккупировала афиши кинотеатров. На съёмочной площадке Андрюше объяснили, что экранизация предполагает большие отличия от устаревшего оригинала, и он может импровизировать на своё усмотрение. В результате Евгений Онегин в Андрюшином исполнении набивал пасть бубликами, сбрасывал на прохожих пакеты с водой с девятого этажа и жадно тискал такую же пухлую Татьяну за гаражами. 
Теперь уже не было необходимости ютиться в густо заселённой тараканами хрущёвке. В лучшем отеле города Андрюше сняли шикарный номер с видом на автосвалку. По несколько десятков раз в день на дисплее телефона высвечивался номер матери — лучи славы отпрыска наконец согрели помидорную рассаду на её подоконнике. Андрюша ни разу не ответил на вызовы. Он слишком хорошо помнил, как мать на прощание сердечно прокляла его, обозвала передвижным комбинатом по переработке пельменей и велела не являться обратно, когда бомжи выгонят его из стада. 
Новые Андрюшины кураторы много, хотя, и несколько своеобразно работали с подопечным. Господин Фарш принимал Пряника раз в два дня на установочных совещаниях. В ходе этих встреч они или играли в «Пьяницу» на сигареты, или смотрели записи цирка уродов, иногда же Фарш просто накачивал Андрюшу алкоголем до поросячьего визга. Между делом мэтр ввинчивал в голову своего протеже правильную философию:
— Запомните, Пряник. Все эти люди, которые пялятся на вас из зрительного зала или стоят в очереди за вашим автографом... Посредственности без каких-либо умений и талантов, частицы однородной серой массы. Они ни в чём не сильны и ничем не примечательны. И вы для них — маяк. Подтверждение того, что пробиться на вершину можно, будучи бездарным, недалёким, некомпетентным, в вонючих носках. Более того, таким быть не только можно, но и желательно — тогда путь на вершину оказывается легче и короче. Будьте для них путеводной звездой, Андрэ. Всеми своими проявлениями говорите им: «Эй, вы там, внизу! Я ничего не умею, но возьмусь за что угодно. Я такое же ничтожество, как вы, но я могу всё!» Ведь правда?
— Угу, — мычал в ответ Пряник, слизывая разлитый виски со столешницы. 
Занятия под руководством Регины Штыцбехер вызывали совсем другие эмоции. Андрюша всегда ждал их со страхом и, в то же время, со странным болезненным томлением. Светонепроницаемые жалюзи на окнах и запертая на два замка железная дверь вызывали паническую мысль о пытках. Андрюша лежал на кушетке со связанными ногами. Регина расхаживала вокруг в чёрном латексном костюме.
— Будь ещё отвратительнее! Ещё тупее! Ещё толще! Ещё прыщавее! — орала фрау Штыцбехер нанося бамбуковой тростью по Андрюшиным пяткам не слишком сильные, но довольно чувствительные удары. — Слышишь ты, морбидное чучело?! Выверни на них всё своё убожество, всю свою разжиревшую душонку. Понял меня, нет, пряник тульский?!
Из кабинета Пряник выходил морщась, прихрамывая и намеренно выпячивая и без того мешкообразный живот. Отвести душу помогало воображение. Ворочаясь без сна, Пряник в своих душных ночных фантазиях менялся с госпожой ролями и властвовал над ней самыми изощрёнными и противоестественными способами. К утру он окончательно доводил себя до исступления, так что в итоге мстительные грёзы наносили ему даже больше урона, чем пытки за железной дверью.
От истязательницы Пряник получил мучительное задание — составить список из десяти своих самых безобразных, самых постыдных качеств, после чего начать работу над их развитием. Каждую из этих черт необходимо было довести до состояния абсолютного, концентрированного уродства. Андрюша дни напролёт не поднимался с дивана в номере, загружал в себя тонны еды, без малейшего повода устраивал визгливые разносы доставщикам и горничной. Прокачивая тупость, он подписался на паблик «Женские мысли», начал целыми связками поглощать фильмы о вселенной Марвел и одолел девятитомник мемуаров певицы Бузовой. 
Результаты были ошеломляющими. Через три месяца работы над собой Андрюша стал завершённым, идеальным чудовищем. Ему задавали ускорение бодрящим уколом эфедрона и выкатывали на сцену как огромный надувной шар. Андрюша пел, выкидывал коленца, нёс вдохновенную галиматью, тошнотворно сюсюкал с публикой. Помня установку, делать всё это он старался как можно корявее и топорнее, хотя очень скоро такое исполнение перестало требовать каких-либо усилий. Аудитория отвечала обожанием и благодарностью. Андрюшин драный свитер в ромбиках был продан на аукционе по цене небольшого самолёта. В день получения премии «Свуффи» Пряник прогавкал в микрофон трогательную песню о любви к тушёнке, перед камерами оттаскал за кудри певца Гулю Козубовича, а в завершение под овации зала упал со сцены и сломал ногу. Это был безоговорочный триумф. 

— Андрэ, у меня для вас приятная новость, — объявил однажды господин Фарш. — Вас ждёт на своём концерте сам Юрик Гурамов! Вы же знаете, кто такой сам Юрик Гурамов?
Андрюша помотал головой. Ничьи концерты, кроме собственных, не были ему интересны.
— О-о, вы много потеряли! — горячо заверил патрон. — Это звезда модного сейчас жанра «алкостендап». Его ещё называют «искренний стендап» или «стриптиз души и желудка». В общем, увидите всё сами. И кстати... Там будут все эти пронырливые ребята с камерами, вы должны выглядеть безупречно. Подготовьте, пожалуйста, самый затасканный спортивный костюм.
На концерт Андрюша прибыл как на собрание жильцов: в мрачном настроении, с неохотой, мыслями о диване и геймпаде. Продрался через заслоны охотников за автографами, упал в кресло и принялся считать минуты до конца представления. Больше никто не скучал — зрители хохотали, аплодировали, то и дело порывались выскочить на сцену.
Юрик Гурамов был вальяжным увальнем с обезьяньи длинными руками, наливным прыщом на лбу и напоминающей кавказскую папаху причёской. Он веселил аудиторию как девицу, которую планировал затащить в кровать — многословно, навязчиво, с жизнелюбием, переходящим в идиотизм. После каждой шутки он наливал себе из графина рюмку какой-то мутной жидкости, с грацией иллюзиониста опустошал её, крякал и улыбался. Движения алкостендапера делались всё более разболтанными, в улыбке стала сквозить лихая придурь, а качество юмора и дикции падало с той же стремительностью, с какой крепло единение артиста и публики. Становилось всё заметнее, что многие из находящихся в зале по степени искренности не уступают Юрику Гурамову ни на промилле. 
Перебродивший душок бестолковой кухонной пьянки вызывал тошноту. Пряник вдруг понял, что видел это представление десятки раз, только не из зала, а со сцены. Теперь же он был сторонним наблюдателем и недоумевал от такой трансформации привычного действа и его участников. Приятные улыбчивые зрители и развлекающий их остроумный артист внезапно предстали чудовищами и дегенератами.
«Копеечный помойный клоун, — с неожиданным для самого себя омерзением думал Андрюша, наблюдая, как Юрик Гурамов вытаскивает на сцену декольтированных бабищ из первых рядов. — И эти гогочущие ослы такие же. Всех бы их на склад канцтоваров паллеты со "Снегурочкой" ворочать! За двадцатку в месяц».
— А-а-э-э, да здравствуют общество охраны природы и пих на первом свидании! — потрясая руками над головой заорал стендапер. — Всех уродов и хамов мочит Юрик Гурамов! Мазел тов, суки! Зиг хайль, воистину зиг хайль!
На этой патетической ноте Юрик Гурамов разбил о голову графин, шатаясь, подбрёл к краю сцены и щедро окатил счастливчиков за ближайшими столиками содержимым своего богатого внутреннего мира. Грянул залп восторженного визга. Андрюша брезгливо сморщился, встал с кресла и, топчась по ногам, направился к выходу.