Южная принцесса для Потрясателя Вселенной — 5 (финал)
Когда монголы отправились восвояси, Ань Цюань вознёсся настроением выше облаков. По случаю избавления Великого Ся от опасности он велел устроить большие празднества. С площади перед императорским дворцом запускали в небо ракеты, которые с треском разлетались над черепичными крышами и опадали разноцветными гроздьями потешных огней. Тут и там дробно рокотали барабаны, переливчато свистели флейты; певицы и акробаты развлекали радостную толпу на главной площади и во многих других местах города; на деревянных подмостках кукольные труппы и живые актёры в пёстрых нарядах разыгрывали шутливые, душещипательные и героические сценки на потребу публике.
На пир во дворце была созвана знать со всех концов тангутской державы. За столом вельможам и сановникам наливали вино в чаши, изготовленные из оправленных в серебро человеческих черепов — так при дворе поступали редко, в исключительно торжественных случаях. Эта традиция повелась от легендарного Юань-хао, предка Ань Цюаня, первым принявшего императорский титул: все участники застолья должны были надрезать себе пальцы и добавить в вино толику своей крови, подобным образом как бы принося кровную клятву верности государю. Звучали цветистые славословия в адрес императора. В воздухе вились тонкие струйки дыма, поднимавшегося от курильниц и разносившего повсюду аромат сандала и алоэ.
Стол ломился от яств; на хрустальных и серебряных подносах, помимо всевозможных блюд из варёных и маринованных овощей, а также из рыбы, птицы и мяса, высились выложенные пирамидами горы персиков и абрикосов, груш и яблок, слив и привезённых с жаркого юга диковинных апельсинов. Вино лилось с обилием потока, вращающего мельничное колесо. Искусные актёры, фокусники, певицы и танцовщицы ублажали взоры и слух пировавших. Играла музыка, отчасти заглушая звон посуды, бульканье наливаемых в чаши напитков, хруст раздираемых бараньих и козьих сухожилий, чавканье и отрыжку захмелевших гостей, досужие пересуды и скабрёзные прибаутки.
Да, многие искренне радовались избавлению от вторжения степняков, полагая, будто тучи над их головами развеялись. Что называется, встретили беду у парадных ворот, а выпустили её с чёрного хода... И лишь наиболее мудрые под маской веселья таили тревогу, догадываясь: пора потрясений минует ещё не скоро.
Император с важностью во взоре выслушивал пышные здравицы, как если бы не Чингис-хан победил его и ограбил, а наоборот — он, Ань Цюань, одержал победу над предводителем северных дикарей. Ему не приходила на ум старая истина: в плохие времена даже палка способна превратиться в змею; что уж тогда говорить о приближённых к трону — о людях, кои в большинстве своём рождаются со змеиными сердцами. Как и многие другие недальновидные властители, Ань Цюань не был способен шагнуть за пределы круга привычных понятий. Ритуальных клятв верности на крови, смешанной с вином, ему казалось вполне достаточно для покорности ближнего круга сановников и полководцев.
А между тем мысль об измене уже бродила в иных умах.
***
После разорительного нашествия монголов годы процветания в Великом Ся сменились временами упадка и уныния. Народ голодал, тангутская знать обнищала, и недовольство правлением Ань Цюаня быстро росло. Однако император не желал задумываться об этом. Пребывая в бездействии и довольстве, Ань Цюань скоро перестал горевать даже о своей Чахе, безвозвратно отданной на чужбину. «Это необходимая цена за безопасность народа, — утешал он себя. — Все дочери когда-нибудь выходят замуж и покидают отчий дом».
...Пройдёт немного времени, и Чаха поймёт, что подневольное замужество фактически спасло ей жизнь. Ибо в конце лета следующего года в Великой Ся поменяется правитель: коварный интриган Цзунь Сян привлечёт на свою сторону полководцев и влиятельных сановников двора — и вынудит императора «добровольно» отречься от престола. По прошествии недолгого времени Ань Цюаня отправят в страну бессмертных, застелив его ложе отравленными простынями. Некому будет заступиться за низверженного императора, ибо не останется у него ни сторонников, ни сочувствующих. Так, если дерево падает, птицы слетают с его ветвей, и обезьяны, ища спасения, бросаются врассыпную.
А народу, как это принято в подобных случаях, объявят, что бывший самодержец скончался от внезапной болезни.
***
Чахе поначалу была противна близость с монгольским ханом. Её сердце замирало, и она едва удерживалась от крика, когда тот грубо проникал в её лоно. «За что мне это всё? — свербело у неё в мозгу. — Давно ли меня оберегали от любого дуновения ветерка и сравнивали с пятилистным цветком розовой сливы[1]? Давно ли убеждали, что муж и жена — словно пара палочек для еды? А теперь я отдана во власть бездушному животному, низвергнута на дно жизни, растоптана! Втихомолку роптать на злую судьбу мне теперь до конца жизни — хоть в этом и мало проку, но что ещё остаётся? Кувшин разбивается только раз, а потом уже ничего не поделаешь. Уж лучше бы мне умереть или вообще не рождаться на свет»…
А хан плотоядно скалился и, тяжело дыша, раз за разом вонзал в неё свой неумолимый нефритовый жезл. От монгольского властителя разило конским потом, айрагом, овчиной и кислым духом давно не мытого тела. Поначалу она пыталась сопротивляться, но что могла хрупкая девушка? Ничего не могла Чаха противопоставить грубой силе неумелого, неотёсанного хана, который хрипел, крепко сжимая несчастную в объятиях, и вбивался, вбивался, вбивался в неё, приговаривая:
— Молодая лошадка любит лягаться, хэ... Молодая, норовистая, х-хэ, х-хэ... Лоша-а-адка! Хэх-х, хэх-х, хорошо!
Как говорится, где цветы, там и жуки, деваться было некуда. Приходилось, пересиливая себя, терпеть близость с ханом. Хотя сердце не скатерть, и разворачивать его перед нежеланным гостем для щедрого пиршества — что может быть противоестественнее!
Однако случилось нежданное: отвращение Чахи к супругу-варвару вскоре миновало. А затем она поймала себя на том, что стала получать удовольствие от всего, что происходило между ними: от грубости мужа, от его неутомимой животной силы, даже от его вульгарного запаха — всё это сливалось воедино и кружило её, лишая способности мыслить, и возносило до небес, и наконец заставляло извергать женское инь с такой силой, что Чаха едва не теряла сознание.
— Ненавижу тебя, — шептала она своему жестокому владыке и повелителю. — Я твоя рабыня, делай со мной что тебе нужно, а я всегда буду тебя ненавидеть.
Он не понимал её языка и смеялся, и продолжал свои движения, и всхрюкивал, как дикий кабан, и выдыхал шумно:
— Х-хэ! Х-хэ! Х-хэ!
А затем щедро проливал в неё семя. После чего отваливался от Чахи и, повернувшись на бок, быстро засыпал.
Разумеется, со временем она выучилась говорить по-монгольски. Но у неё доставало благоразумия не дерзить Чингис-хану на его родном языке. Напротив, теперь она встречала мужа с неизменной улыбкой на лице, ни в чём ему не перечила и шла навстречу любым его желаниям. Она соединялась с ним свежо и страстно, каждый раз — будто впервые.
Впрочем, властительный супруг посещал её всё реже. А когда она родила сына, и подавно сделался нечастым гостем в её шатре, на ночь же оставаться вообще не изъявлял желания. Чингис-хану хватало новых, более молодых жён и наложниц — недаром по сему поводу однажды он сказал со смехом:
— Самая красивая наложница — это та, которую ко мне приведут завтра!
Словом, великий хан со временем утратил интерес к Чахе. Что поделать, такова участь большинства женщин в ханском гареме, ибо красота — дар очень недолговечный: подобно запертому в сундуке серебру, она без употребления быстро тускнеет.
Да, Чаха довольно скоро потускнела, а после того как в Чингис-хане угасло влечение к ней, и вовсе обрюзгла, перестала следить за собой. Румянец стёрся с её увядших щёк, она ходила бледная, как покойница, и пренебрегала цветастыми нарядами, коих у неё имелось в изобилии.
Порой рабыня предлагала Чахе:
— Давайте я согрею воды, и вы помоетесь, госпожа, а потом я умащу вас благовониями. Тогда, быть может, великий хан вновь обратит на вас внимание.
— Не хочу ничего этого, — отвечала она. — Жизнь научила меня не прогонять пришедшего и не задерживать уходящего. Я утратила свежесть юности, и прежней красы не вернуть.
— Любая женщина может оказаться красивой в темноте. И для каждой лучше тень от мужа, чем тень от стены.
— Мне достаточно видеть воплощение хана в своём сыне.
— Но сын не может дать всего, что нужно госпоже от мужчины.
— Этого мне никто не сможет дать, — качала головой Чаха. — Не зря говорят: падающий дворец не подпереть бревном. Счастье осталось во временах, где меня уже нет, но я получила ту малость, которая была отмеряна на мою долю...
Что поделать, так уж устроена человеческая жизнь: дни радости обычно коротки, притом их гораздо меньше, нежели дней печали.
На этом дни тангутской красавицы не закончились, однако вряд ли читателю будет интересно повествование о скучной старости одной из множества несчастливых женщин, посему считаю своевременным поставить точку в своём рассказе.
=======================================
[1] Цветок сливы — традиционный символ весны, красоты, молодости.