Нелюбовь
Капли дождя были везде.
Они падали с козырька над подъездом, стекали в тамбур, и даже в шахте лифта слышался монотонный и глухой стук, доносившийся откуда-то сверху, с душной натопленной высоты. Ботинки промокли насквозь, куртка отяжелела, набрякла влажной тяжестью.
В кармане завибрировал телефон.
— Привет, зайка. Да, я пока задерживаюсь. Что мама говорит купить?... Да, хорошо, я вас тоже люблю.
Лифт скрипел и лязгал. Одна из створок была деформирована и приоткрыта, за ней виднелись тёмные конструкции шахты. Железо, бетон.
На пятом этаже стоял фикус и банка из-под кофе. Пепел и плевки в ней сплавились в единую серо-пузырчатую мерзость.
Дверь в девяносто шестую квартиру была приоткрыта. Пахло луком и ношеной обувью.
Его встретил крупный быковатый пацан — черный растянутый свитер, потёртые джинсы. Глаза буравили чёрными свёрлами.
— Да, не торопится наша доблестная полиция! — с порога заявил хозяин квартиры. — Уже и изнасилуют, и убьют бедную девочку...
— Завали ебало, — дружески посоветовал полицейский. — И куртку повесь просохнуть, Ромео.
С такими только так. Насмотрятся фильмов — и думают, что они здесь власть. Хуй он угадал.
— А это... — пацан хотел было что-то сказать, но передумал. Полицейский вынул из кармана телефон и протянул мокрую куртку хозяину.
— Ты на 112 звонил? — полицейский начал набирать номер на мобильнике.
— Я, только...
— Всё, не отсвечивай. Алло, Сан Саныч, привет, это Костырев. Да, Дима, тот самый, привет. Слушай, Сан Саныч, чё у тебя на подведе опять хуйня какая-то происходит?
Повисла пауза, Костырев слушал. Пацан из квартиры ушёл куда-то с курткой.
— Не, ты пойми, я рапорт по-любому напишу. Ты должен этими детдомовскими заниматься и лекции им читать о вреде курения. И телефон они твой должны знать, как телефон заведующей. Как фамилии? Я ебу? Слышь, как твоя фамилия? И потерпевшей?
— Хлебников, — раздалось со стороны ванной. — И Липатова.
— Хлебников. И Липатова. Да, скорешились, притащили сюда мажора какого-то, теперь этот мудень ещё хочет заявление писать... Ага, а ещё тут Липатова, видимо, хочет заявление об изнасиловании подать. Не, ты не приезжай, я сам разрулю. Просто не обижайся — я напишу как есть. Что работа профилактическая не ведётся ни хера. Давай.
— Не звоните вы, блядь, на 112, миллион раз же говорили! — громко сказал Костырев. — Есть участковый, сначала через него, он сам решит.
— Вы так со мной не разговаривайте, — появился из темного коридора пацан.
— А то что? И на меня заяву напишешь? Так таких уж было до хера. Работать некому, братан, вот и терпят, скрежеща зубами. Потерпевшая где?
— В комнате, — Хлебников будто впервые увидел полицейского.
— Мажора этого охуярил? Только честно.
— Ну так... он полез на выход, я его просто... толканул..., — окончательно стушевался пацан.
— Если будут побои — вы хуй с этой темы с подружкой соскочите, — наставительно сказал Костырев. — Вы зачем в это говно лезете? Квартиру чью сдаете — её? Денег не хватает, не пойму? Так работать иди, дятел.
Хлебников хотел что-то сказать, но, встретившись взглядом с полицейским, лишь вздохнул.
— Ты пойми — легкие деньги — они только по телеку. Вы сейчас в такие жернова можете встрять — не отмахаетесь. Ты его запер, что ли?
Дверь в комнату слева была закрыта.
— Ну он это... сопротивлялся...
— Да уж... Открывай. И иди к девчонке своей. Оттуда не выходи, я порешаю.
В комнате было сумрачно, холодный свет лампочек разорвался ослепляющим фотографическим пламенем. «Вспышка справа».
Диван видел лучшие времена. Вытертый многими жопами, он будто ввалился внутрь, просел.
Паренёк был одет модно — черные широкие джинсы-клеша c кипельно-белой строчкой, кофта-размахайка, торчащие во все стороны волосы, красная бандана на лбу. В глазах — то ли страх, то ли ожидание. Мамка или папка придут, спасут.
— Старший оперуполномоченный Костырев, — полицейский махнул перед парнем корочкой. — Что у вас тут случилось?
— Господин полицейский, — Костырев аж оторопел. — Здесь происходит незаконное удержание. Попрошу вас вмешаться и принять меры...
— О, да ты из этих... — с грустью сказал Костырев. — Это плохо. Телефон, я так понял, у тебя забрали, раз ни мамки, ни папки, ни адвоката не наблюдается?
— Да, забрали, применив физическое насилие, я буду подробно писать об этом. Также были оскорбления, провокации...
— Да-да-да, я всё понял! — Костырев поискал глазами стул, но в комнате его не было. — Давай так. Я тебе сейчас телефон отдам, ты позвонишь родокам, скажешь, что загулял — и спокойно поедешь домой. А про всё это мы забудем. Идёт?
Некоторое время паренёк пытался осознать услышанное.
— То есть как это...
— Тут смотри какая история. Девочка — скорее всего детдомовская, без попечения, с мудаком-хахалем. Они решили тебя развести. Она надела юбчонку покороче, ты там тоже этих своих интернетов насмотрелся. Соблазнился, короче. Дальше они либо шантажировать тебя начнут, либо просто в газетёнку или на телек сольют. Вот. И тут смотри какая петрушка получается... Короче...
Взгляд у парнишки становился совсем уже отсутствующим.
— Сделаем проще. Кто у тебя дома рулит — мама, папа?
— Папа...
— Понял. Хлебников, тащи сюда его телефон.
В комнату детдомовец входить не стал, передал телефон на пороге.
— Разблокируй, — Костырев протянул мобильник парню. — Как звать, боец?
— Савва... Вот...
— Спасибо. Как батю зовут?
— Александр... Дмитриевич.
— Ага, понял. Так... так... Да, доброй вам ночи, Александр Дмитриевич, старший оперуполномоченный ОВД Красносельского района Костырев Дмитрий Николаевич. Нет, с Саввой всё хорошо, не волнуйтесь, он рядом. Жив-здоров, и даже улыбается. Да, тут такая история — гормоны, девчонкой увлёкся, а она динамщица оказалась... Да, точно... В общем, да, недоразумение. Парень этой девушки вроде тут что-то заснял, но я всё уберу, не переживайте. Нет, людей не надо, всё порешаем на месте. Вы ему главное объясните, чтоб к себе вёз... Ага, точно... Нет, за беспокойство ничего не надо, присылайте машину на адрес... да, Жебрунова 2, серый такой дом. Не-не-не, все молодые были... Да, армия — дело нужное, но потом как-нибудь... Всё, до связи, не переживайте.
— Вот, а батя у тебя — мировой мужик, — Костырев протянул Савве телефон. — Сразу всё понял. Ты пойми — это ж готовый сюжет для Малахова — мажор огулял сиротинушку. Сейчас не те времена — придётся платить. Или газетчикам, или... Не важно. А оно никому не надо. Ты тут сиди, смотри в окно. Как машина подъедет — иди с миром. Дверь открыта.
Савва сидел, будто не понимая происходящего.
— Я же просто... она хорошая...
— Да они все хорошие, — усмехнулся Костырев. — Но ты с этим делом не торопись. Повыбирай там... не знаю, как это всё по-богатому делается... И самое главное — помни, что за всё платят родоки. Особенно — за глупости.
Во второй комнате, где горела лишь настольная лампа, сидели Хлебников и его девушка. Костырев покачал головой и зажёг верхний свет. «Вспышка слева».
— Так, выйди-ка отсюда, Хлебников, — детдомовец в своём растянутом свитере и с бритой башкой напоминал пронырливого ПТУшника из кино. Липатова же...
Типичная мамка-жертва. Жизнь на алтарь положит, будет своими серыми глазёнками лупать до конца жизни — и жалеть, жалеть, жалеть. Парня-мудака, мужа-мудака. А потом и по-мудацки воспитанных детей. Ролевой костюм школьницы на ней смотрелся не вызывающе — жалко. Вот и Савва, видать, пожалел.
— А чё это...
— Переебу, — пообщал Костырев. — Не зли меня. От родителей мажора я вас отмазал. Теперь вот с цацей твоей хочу парой слов перекинуться.
Хлебников вышел, полицейский сел на единственный, похоже, в доме стул.
— Зачем это тебе? — напрямую спросил Костырев. — Деньги, шантажировать его хотели?
— Я...
Костырев сидел на шатком стуле, а мыслями был дома. Света пожарила картошки с луком, она сейчас преет в сковородке на медленном огне. Кира, наверное, по привычке сидит на подоконнике и смотрит вниз, посадив своих пони. Флаттершай и Эпплджек. У Липатовой, разумеется, этого ничего не было. Были побои, порезы. Недоедание. Человек погасает. И всем плевать. А потом Хлебниковы — и далее везде. Ни брони, ни рубцов. Ни воли.
— Ты пойми, — тихо сказал Костырев. — Всем насрать. Пока ты в юбке бегаешь с голой жопой и деньги этому упырю отдаёшь — ты нужна. Постареешь, поистаскаешься. Лет через пять на тебя не взглянешь. Изобьёт, найдёт молодую. Ты куда потом — в сортир, в петлю?
— Они все уроды... — ещё тише сказала девушка. Потёкшая тушь, изломанный, будто вывихнутый, рот. Не жилец. Хотя...
— Есть одно место, — будто сам сомневаясь в своих словах, начал полицейский. — Типа община. Не шизанутые, не смотри на меня так. Там всё добровольно. Сама приходишь, сама уходишь. Никто не держит. Я дам адрес.
Липатова смотрела в пустоту перед собой. Община, клофелин, крепкие затрещины — они были одинаково серы и бессмысленны. Спасти можно того, в ком ещё горит хоть что-то...
— Будешь? — он протянул девушке цветастую упаковку. Яркие неоновые линии, выпученные дурашливые глаза.
— Это... что? — взгляд девушки стал осмысленным. Она сфокусировалась на упаковке так, будто в ней заключён какой-то потаённый знак.
— Взрывная карамель, — хмыкнул Костырев. — Будешь, нет?
Позади скрипнула дверь.
— Я всё равно сообщу во все компетентные инстанции...
— Сообщай, сообщальщик, — Костырев мотнул головой, будто отгоняя назойливого комара. — Тока учти — номер твоего бати я срисовал, а заодно у ребятишек сейчас данные копирну. Лучше забудь. В компьютер там поиграй, в приставку. Не лезь ты сюда.
Девушка взяла тонкими, худющими пальцами упаковку карамели. Ногти накрашены неумело, будто наспех. Она оторвала верхнюю часть упаковки и внезапно высыпала всё содержимое себе в рот.
— Да ты... куда... Ну ты даешь...
По её лицу лились слёзы. Очень много слёз. С тихим хрустом взрывалась карамель, девушка плакала. За всё сразу.
— Ты помни хорошее, — внезапно сказал полицейский. — Вот у меня в детстве значков не было. Мы знаешь как делали — находили в мусорках крышки от всякой газировки, если не сильно гнутые, и шоркали, пока верхняя часть с надписью не отваливалась. А потом на футболку крепили... Если будешь плохое вспоминать — оно тебя сожрёт. Быстро и с гарантией. Помни про хорошее. Учись этому. И тогда они тебя сами искать начнут. Те, кому ты сейчас не нужна. А не будут искать — плюнь. Твоё тебя найдёт. Я тебе точно говорю.
Девушка молчала. Костырев сам удивился своей проповеди — зачем? Ведь уйдёшь сейчас — и всё...
— Это вы... для ребёнка? — всхлипнула девушка, глядя на пустую пачку.
— Ну да... Я ей другую куплю. Тебе сейчас нужнее.
— Я ведь никогда... всегда отнимали, даже с того, что привозил...
— Не надо, — Костырев встал и посмотрел на хрупкую девчонку. Совсем девчонка ещё. — Выкинь из головы. Просто думай, как найти... что-то, кроме этого...
Было муторно и тошно. Костырев вышел из комнаты, посмотрел на быковатого Хлебникова.
— Чё, дядь? — осклабился тот. — Понравилась?
Ударить? Нет, не поможет. Она должна сама. Должна...
— Перешли мне, что снял. Потом удаляй. При мне, и только у себя. Номер пиши.
— Я не... Ай, бляяяяя...
— Делай, сучёныш, пока не изувечил. Быстро.
Он шёл по лестнице вниз, не оглядываясь. Свет не горел, пахло сигаретным дымом. На одном из пролётов он остановился. Сжал кулаки.
Да, они были там. Всё время. Уродливые шрамы от ожогов на ладонях. Кира их называла «кляксы».
Скрипнула дверь.
Дождь был повсюду.