Южная принцесса для Потрясателя Вселенной — 4

Напрасно Ань Цюань рассчитывал на поддержку с востока. Когда его посол прибыл к Юнцзи, императору могущественной Цзинь, с просьбой о помощи – тот вспомнил о недавнем отказе тангутского государя выплачивать ему дань. И заявил злорадно:

– Мне выгодно, когда враги моей державы дерутся друг с другом. Зачем же я стану прилагать усилия, чтобы помочь одному из них? Любой правитель на моём месте счёл бы за лучшее удерживать змея войны чужими руками.

– Но ведь эти дикари не остановятся, – предупредил посол, проглотив унижение. – Если им удастся повергнуть Великое белое государство запада, то они скоро придут и в ваши земли за жёлтым и белым рисом[i], за рабами и женщинами. Перед лицом надвигающейся опасности объединить наши силы будет благоразумнее, нежели вспоминать старые счёты и упрекать друг друга во взаимных обидах.

Юнцзи пренебрежительно шевельнул пальцами и рассмеялся холодным недобрым смехом:

– Если бы враг не ошибался, он был бы неуязвим. Моя ли вина в том, что вы не преуспели в искусстве войны? К счастью, наши полководцы не чета тангутским. Да будет тебе известно: мы раз в несколько лет посылаем на север войско для истребления расплодившихся кочевников – и оно всегда возвращается с победой, пригоняя из степи толпы пленников. Редкая семья у нас не имеет в услужении рабов-варваров.

Затем хуанди[ii] надменно задрал подбородок, и его слова стали подобны столь же медлительным, сколь и ядовитым скорпионам:

– В общем, передай Ань Цюаню, что мне нет дела до вашей распри с монголами. Я помогаю только добрым друзьям и верным слугам. А он ничтожную плату за моё покровительство – всего восемьсот лошадей ежегодно! – и ту счёл чрезмерной. Видно, жадность затуманила ему рассудок, раз он забыл старую поговорку: близкие соседи лучше дальних родственников. Поистине когда жадность входит в одну дверь, счастье выходит в другую. Если бы твой государь из-за тысячи ли[iii] соизволил прислать мне хотя бы гусиное пёрышко[iv] – тогда я сейчас отнёсся бы к нему по-соседски. Но он не сделал этого, и теперь меч возмездия занесён над его головой. Ань Цюань подобен человеку, который желает иметь хорошую лошадь, но в то же время скупится кормить её зерном. Явились степные кочевники, и он вспомнил обо мне – да мне-то что? Действуйте каждый по своему усмотрению, избивайте друг друга, и пусть нынешние события послужат хорошей наукой твоему государю. Дружбу не выменяешь и на тысячу лошадей, так и передай ему…

Когда ответ цзиньского императора донесли до слуха Ань Цюаня, он упал духом:

– Ни на севере, ни на востоке сроду не было у нас добрых соседей. Другие они, совсем не такие, как мы, и нашим народам никогда не жить в мире.

Но сейчас надо было срочно что-то предпринять для своего спасения. И он направил к Чингис-хану для переговоров своих сановников во главе с князем Цзунь Сяном, который тоже, как и Ань Цюань, принадлежал к династии Тоба, вот уже почти два с половиной столетия правившей Великой Ся. Император не любил Цзунь Сяна, славившегося изощрённым коварством, и даже несколько опасался его. Но сейчас он рассчитывал обернуть хитрость князя к своей пользе: тому надлежало выторговать у предводителя монголов выгодные условия мира.

– Объяви ему: мы согласны откупиться, – сказал Ань Цюань. – Лучше согнуться перед силой, чем переломиться. Пусть хан назовёт, чего и сколько желает получить.

– Он требовал ежегодной дани, – напомнил Цзунь Сян.

– Поторгуйся. Но если Чингис останется непреклонным – что ж, придётся согласиться. Купцы говорят: хороший товар не бывает дёшев, а дешёвый не бывает хорош. И всё же бремя, которое мы на себя возложим, должно оказаться посильным. Предложи ему столько же, сколько мы отправляли цзиньскому императору: по восемьсот лошадей в год.

Ань Цюань задумался ненадолго, вспоминая оскорбительный ответ императора Юнцзи, отказавшего ему в помощи, и добавил:

– Хан желал, чтобы я принял участие в войнах, которые он будет вести в дальнейшем. Так вот, на это ответишь: если он собирается выступить против Цзинь, я согласен оказать ему поддержку.

– А дочь?

Напомнив об этом требовании Чингис-хана, Цзунь Сян приложил руки к груди и почтительно склонил голову в ожидании высочайшего решения.

Ань Цюань болезненно поморщился. И отрицательно мотнул головой:

– Нет, этой лягушке не по чину лакомиться лебединым мясом: Чаха останется со мной. И ханским чэнь я себя объявлять не собираюсь. Пусть удовольствуется данью. Полагаю, этого окажется более чем достаточно. Всё, иди. И постарайся вернуться с добрыми вестями.

Князь поклонился. И, покинув императорские покои, отправился с делегацией сановников в ставку монгольского хана.

Однако дипломатические усилия Цзунь Сяна канули втуне. Чингис-хан не отступился от требования выдать за него принцессу Чаху. Настаивал он и на том, чтобы Ань Цюань признал над собой его главенство и обязался по первому требованию посылать тангутское войско не только против Цзинь, но и в любую сторону, куда пойдут с войной монголы. А дань, которую он хотел получить, была и вовсе неслыханной: золото, серебро, оружие, ковры, златотканые узорчатые шелка и разные ткани, кони и верблюды – и всё это в огромном количестве!

– Жаден варвар, как изголодавшийся шакал, – рассердился Ань Цюань. – Раз этот ослеплённый алчностью безумец не хочет внять голосу рассудка, пусть его войско остаётся под стенами Чжунсина хоть до следующей зимы. Непросто будет выдержать эту осаду, но он не оставляет нам иного выхода.

***

К первому месяцу года Лошади (1210) согнанные на строительство плотины тангуты закончили свою работу, перегородив русло Хуанхэ. Жёлтая река вышла из берегов, и её воды, обильные от непрекращавшихся дождей, хлынули в город. Улицы превратились в бурлящие реки. Люди выскакивали из своих жилищ, карабкались на деревья и крыши, барахтались в воде, держа в руках – кто детей, а кто узлы с пожитками. Где вплавь, а где пешком – по пояс, а то и по грудь в воде – растерянные горожане перебирались в кварталы, расположенные на возвышенных местах.

А вода, продолжая прибывать, разливалась всё шире, образовав рукотворное озеро вокруг тангутской столицы – и в конце концов достигла монгольского лагеря. Не ожидавшие такого оборота степные пришельцы принялись спешно разбирать подмоченные юрты. А затем, сняв осаду, ушли от стен города. Однако страну они не покинули. Чингис-хан приказал разбить лагерь на некотором удалении от Чжунсина, после чего стал рассылать отряды во все провинции Си Ся – и поднялась новая волна грабежей и убийств; и вновь заполыхали тангутские города и селения.

Потрясателю Вселенной была нужна победа, и он не собирался отступаться от намеченной цели.

– Ань Цюань не желает сдавать город, так пусть же смотрит, как я превращаю его страну в безжизненную пустыню, – заявил он. – Если здесь не останется ни одного жителя, то над кем он будет властвовать? Рано или поздно у него пропадёт охота проявлять упорство.

Так хищник, ухвативший жертву за горло, ждёт момента, когда та задохнётся или истечёт кровью.

Между тем в Чжунсине положение быстро ухудшалось. Городские стены устояли, но непрочные глинобитные домишки во время наводнения размокли: некоторые из них обрушились сразу, другие же во множестве пребывали в угрожающем состоянии – то тут обвалится стена, то там посыплется с расшатавшейся крыши черепица… Повезло хозяевам каменных и деревянных домов, да тем, чьи жилища стояли на возвышенных местах, коих не достигала вода; однако разорения день ото дня увеличивались. Вдобавок ко всем несчастьям хранившиеся на складах зерно, мука и большинство иных припасов пришли в негодность. Угроза голода нависла над столицей.

Горожане собирались то тут, то там – с хмурыми лицами судили-рядили:

– Дожили.

– Да уж, спокойные времена только и начинаешь ценить по-настоящему, когда они уходят в прошлое… Прежде степняки сроду не добирались до стен Чжунсина.

– Чего доброго и в город ворвутся.

– А если не ворвутся, мы все тут рано или поздно перемрём от голода: продукты в лавках настолько подорожали, что разве только у купцов да вельмож не подвело животы.

– Ещё счастливцы те, у кого крыша над головой осталась цела. Вон сколько бездомных нынче ютится по чужим углам. Даже монастырские помещения переполнены, вплоть до дровяного склада: там люди спят вповалку, да ещё дерутся за сухие места.

– У меня крыша над головой пока пребывает в сохранности, однако всё тело уже насквозь водой пропиталось. Скоро ль удастся её выжать из себя?

– Может, всё-таки надоест кочевникам топтаться здесь. Невозможно держать осаду вечно.

– Ага, жди.

– Как говорится, голодная лошадь скорее сдохнет, чем дождётся, пока весенняя трава вырастет.

– В самом деле, одним пальцем лица не закроешь. Разве только Ань Цюань измыслит, как извернуться, чтобы спасти нас.

– Если б он мог – придумал бы раньше. Видать, не по силам.

– Что наши страдания государю? Разве Ань Цюаню и его сановникам слышны народные мольбы о помощи?

– Полегче бы вы с такими разговорами, братцы. А то и степняков ждать не придётся: вон, каждый день кого-нибудь казнят на площади за длинный язык.

– Промокший не боится ливня. Тем более что всё больше-то рубят головы ворам и грабителям – кому мы нужны?

– Не скажи, языков тоже немало укоротили. Таким говорунам, как ты, кои толком знать ничего не знают, а всё равно болтают лишнее. Себя не жаль, так о нас подумай: ведь погубишь ни за что ни про что.

– А и впрямь, повсюду глаза и уши. Хотя первая стрела летит в крякающую утку, но и остальным может не поздоровиться. Болтуном нынче быть опаснее, чем вором.

– Не беспокойтесь, на плахе всем достанет места.

– Что и говорить, топору палача в Чжунсине заржаветь не дадут. У кого руки коротки справиться с врагом, тот рад отыграться на простолюдинах.

– То-то и оно…

***

Несмотря на суровые казни, в тангутской столице ширились грабежи и мародёрство. Управление летающих драконов[v] не справлялось с распоясавшимися преступниками. Оголодавшие люди сбивались в разбойные шайки, по ночам врывались богатые дома, чтобы разжиться съестным, и убивали хозяев и прислугу. Страдания и смерть правили под крышами и на улицах, не щадя мужчин и женщин, стариков и детей; жёны теряли мужей, дети лишались родителей, дух утрат и сиротства царил в городе. День ото дня всё больше раздутых и посиневших трупов плавало между домами среди мусора, обломков мебели, разнообразной деревянной утвари и человеческих испражнений.

В отчаянии многие жители Чжунсина отвернулись от учения Будды и вновь стали поклоняться древним тангутским идолам. Они извлекали из тайников вырезанные из дерева и слоновой кости статуэтки широколиких батюшки Рату[vi] и дедушки Йацана[vii], клыкастых матушки Амы[viii] и матушки Те[ix]. Они курили благовония перед фигурками легендарных предков и духов-хранителей, приносили жертвы воскрешённым к жизни кумирам и молили их о спасении.

Сердце Ань Цюаня переполняли скорбные чувства:

– Надо мной словно властвует наваждение. Лучше бы душа моя рассталась с телом прежде этих печальных дней. Тогда бы не довелось увидеть, как враги терзают Чжунсин, средоточие силы моего народа. Верно говорят: затворишь ворота – беда свалится с неба или поднимется из пучины тёмных вод…

Наконец он не выдержал, снова призвал к себе Цзунь Сяна:

– Видно, не умалить нам бремени грядущего грабежа. Если одно слово не смягчило хана, то не смягчат и десять тысяч. Прежде я считал его карликом, вознамерившимся дотянуться до луны, а он оказался ядовитым червём, который прогрыз дыру в моём сердце… Поезжай к нему снова. Скажи, что я согласен на все условия.

А затем направился в покои принцессы Чахи.

– Не такого мужа хотел найти тебе, как этот степной дикарь, – печально сказал он дочери. – Но разве кому-нибудь суждено заранее знать будущность своих детей? Тебе придётся страдать, как и многим, однако ничего не поделаешь, если так предначертано небом. Постарайся отринуть от себя печальные мысли. Быть может, хан лучше меня сумеет охранить тебя от бедствий.

***

На следующее утро открылись разрисованные драконами северные ворота Чжунсина. Из них показались запряжённые верблюдами повозки: выстроившись в ряд, потянулась они от тангутской столицы к монгольскому лагерю неспешной вереницей, которая всё удлинялась и удлинялась – казалось, не будет ей конца. В первой десятке повозок стояли клетки с ловчими соколами. За ними следом везли окованные медью сундуки, набитые связками золотых и серебряных монет, и резные ларцы с жемчугами и драгоценными каменьями. Далее тянулись повозки, доверху нагруженные пёстрыми тюками шёлка, суконными кафтанами, халатами из златотканой парчи, бархата и верблюжьей шерсти, посудой из тончайшего расписного фарфора, узорчатыми коврами, чеканными блюдами, резными штофами, костяными и нефритовыми статуэтками, искусными изделиями тангутских оружейников, разнообразными женскими украшениями, множеством красивых и ценных вещей, коих никогда прежде не доводилось видеть монголам в родной степи.

А Чингис-хан верхом на буланом коне, в длинном овечьем тулупе, подпоясанном кушаком со свешивающимися концами, и в белой войлочной шапке, сопутствуемый своими сыновьями и гвардейцами-кешиктенами, выехал навстречу делегации императорских сановников, сопровождавших заплаканную принцессу Чаху. О, эти слёзы на нежном девичьем лице – лучший в мире любовный напиток! Так думал хан, предвкушая наслаждения грядущей ночи. От этих мыслей его сердце смягчалось, и улыбка играла у него на устах.

Он пребывал в столь благодушном настроении, что сделал милостивый жест, возвратив побеждённому императору всех захваченных в плен тангутских военачальников.

 

 

[i] Жёлтый и белый рис – метафорическое обозначение золота и серебра.

[ii] Хуанди – титул, составленный из двух терминов: хуан (высочайший, августейший) и ди (государь). Его впервые принял Ин Чжэн, правитель царства Цинь (до него так величали только обожествлённых монархов из древних преданий): в 221 году до н. э., объединив китайские земли в единую империю, Ин Чжэн нарёк себя Цинь Шихуанди (августейший государь-основатель Цинь). После него все императоры Китая сохраняли за собой титул хуанди.

[iii] Ли – китайская мера длины, равна 576 метрам.

[iv] Перефразировка китайской пословицы: «Из-за тысячи ли прислали гусиное перо: лёгок подарок, но весомо внимание».

[v] Управление летающих драконов – специальное подразделение городской стражи, выполнявшее полицейские функции.

[vi] Батюшка Рату – мифический предок и дух-хранитель тангутского правящего дома.

[vii] Дедушка Йацан – мифический прародитель тангутов.

[viii] Матушка Ама – мифическая прародительница правящего дома.

[ix] Матушка Те – мифическая прародительница тангутов.