Южная принцесса для Потрясателя Вселенной — 3
Дважды к Ань Цюаню являлись посланцы от Чингис-хана.
В первый раз у него потребовали сдачи Чжунсина, пообещав за это сохранить жизнь ему и всем горожанам.
Во второй раз императору было объявлено:
– Великий хан ценит твою стойкость, бурхан. Он велел передать, что готов явить милость и отступиться от города, если ты признаешь себя его чэнь[i], пообещаешь быть правой рукой хана в его походах и станешь ежегодно присылать ему дань…
Ань Цюань умышленно принимал посланцев во время обеда. Это было не принято, но монголы угодили к императору в редкий день, когда тот решил вкусить хоу-нао – обезьяньи мозги, – и Ань Цюань не пожелал отказаться от удовольствия устрашить неприятельских послов зрелищем своей трапезы. Тем более что час наступил обеденный, когда ему было объявлено о прибытии варваров, и пренебречь подготовленной мартышкой (опьянённой, тщательно связанной, с закреплённой в отверстии специального столика головой и с выпиленной овальной дырой в темени) тангутский правитель в любом случае посчитал бы чрезмерным, ибо привык отдавать должную дань чревоугодию и утончённым деликатесам… Теперь он сидел в халате, расшитом драконами, стараясь сохранять бесстрастный вид; окунал палочки в обезьяний череп, извлекал оттуда куски нежной мозговой мякоти, неспешно отправлял их в рот и запивал кушанье сладким розовым вином. Мартышка, язык которой предварительно прижгли металлической лопаткой, дабы она не отягощала императорский слух неблагозвучными воплями, тоже казалась бесстрастной. Её туго спелёнатое тело бесформенной грушей обвисло под столиком; и лишь выпученные глаза обезьяны едва уловимо подрагивали, в упор уставившись на монголов.
– …В знак примирения и дружбы наш каган согласен породниться с тобой, взяв в жёны твою дочь, – закончил один из посланцев пересказывать то, что было поручено ему Чингис-ханом.
– Не будет этого! – не сдержавшись, выпалил Ань Цюань. Затем воткнул палочки в обезьяний мозг и вскочил на ноги. Его лицо перекосилось от негодования, и он ударил себя кулаком в грудь:
– Я не таков, чтобы кто-либо мог диктовать мне свою волю! Скорее небо обрушится на землю, чем этот разбойник станет повелевать государём тангутов! А уж дочери моей ни в кои веки не видать ему, как собственного отражения в грязной луже!
– Гляди, бурхан, опомнишься, но как бы это не случилось уже после того, как твой трон упадёт к нам в руки, словно созревшее яблоко. Тогда многие здесь станут на голову ниже. Наше войско больше твоего, и багатуры жаждут сражения все как один. Если сами войдём в город, то развеем его жителей по ветру. У тебя осталось совсем немного дней для раздумья.
– Вам никогда не взять Чжунсин, – решительно рубанул рукой воздух Ань Цюань. – Кто бросает грязью в солнце, тому она падёт на голову! Так и передайте вашему хану.
– Ну что же, тогда готовься к бою, в котором будут расколоты копья и сломаны клинки. Или к голодной смерти за стенами своей несчастной столицы.
***
Когда Чингисовы посланцы удалились, Ань Цюань в возбуждённых чувствах принялся расхаживать по зале, размышляя об открывавшихся ему перспективах. Точнее о той бездне, что грозила разверзнуться впереди… С одной стороны, он всегда знал, что кочевники – перелётные птицы: нынче здесь – завтра там. С другой - эти негодяи уже сумели доказать своё упорство, и хан Чингис замечательно преуспел в способности демонстрировать устрашающие возможности монгольского войска. У всякого, кто явился издалека, есть обратная дорога, однако не каждого заставишь презреть затраченные усилия и пуститься в обратный путь – им нужны очень убедительные аргументы: приказ хана либо победа. Какую же цену надлежало заплатить императору за Чжунсин?
Надежда ещё теплилась в его душе. Он расхаживал по просторной зале, размышляя. А затем его взгляд столкнулся со взглядом обезьяны: тусклым, обречённым. Даже потайная насмешка почудилась Ань Цюаню в угасающе-расплывчатых зрачках мартышки.
– Тебе-то что, – проговорил он, скривившись неприязненно.
Остановился напротив столика, в котором была закреплена мартышка со вскрытой черепной коробкой. И добавил – как если бы пытался оправдаться перед обречённым на казнь непокорным подданным:
– Угодила бы на моё место, тогда посмотрел бы я на тебя.
Обезьяна промолчала.
Но это его не успокоило.
– Что бы ты вообще могла понимать, дура, в наших человеческих делах, если б я не снизошёл до разговора с тобой?! – вскричал он, ощутив внезапно нахлынувшую волну бешенства. – Можешь вообще ничего не говорить, я всё равно узнаю глупые обезьяньи мысли, когда вычерпаю до дна твои мозги!
Мартышка не стала возражать. Лишь вяло сложила губы трубочкой. А император Си Ся уже не мог остановиться – он топал ногами и потрясал кулаками:
– Животное! Скотина лесная! Тебе всё невдомёк! Сказать хочешь? Да никому не нужно ни единое твоё слово, обезьяна! Ты их и не знаешь-то, человеческих слов! Подыхай же и не беспокой того, кто много выше тебя! Твоя судьба написана в небесах, и моя тоже, но они у нас разные! Может, и я скоро умру, да не просто так, не даром, а унесу с собой половину живущих, если не больше того! Но постараюсь выжить и сохранить всё, что мне дано! А тебе цена – дырявая монета, и твоя жизнь никому не дорога! Даже знать не желаю твоих мыслей, какой в них прок! Ну что, ну что ты хочешь мне сказать, будь ты неладна, глупая тварь?!
Он продолжал орать; запальчивые фразы сыпались из его горла, как из прохудившегося мешка. Ань Цюань, разумеется, не ожидал ответа – и вдруг ему почудились несколько звуков, сложившихся в слово… в несколько кратких и многозначащих слов, кои были слишком невнятны, чтобы их понять, но явственно исторглись из сложенных в трубочку губ мартышки.
Император осёкся. И, помедлив мгновение, спросил – уже совсем другим, неприкрыто-испуганным голосом:
– Ч-что?
– ... – ответила мартышка.
– Я не слышу!
Она устало сомкнула губы. И закрыла глаза.
– Что ты сказала?! – вскричал он, в один прыжок подскочив к обезьяне и требовательно обхватив ладонями её череп. Встряхнул – так, что ножки столика подпрыгнув, стукнули по полу, а тело мартышки тяжело колыхнулось. – Я не понял! Что ты сказала?!
Нет, уже ничего не пожелала она ответить императору. Даже поднять веки не смогла. Отмучилась, испустив дух.
Он понял это. И ощутил горькое сожаление, следом за которым наползли внезапная тяжесть и боль в затылке. Его ноги подогнулись, и он рухнул на пол, погрузившись в темноту.
***
Пришёл в себя Ань Цюань уже раздетым, возлежа на мягких подушках.
…Чересчур обильная пища. Слишком много вина. В его возрасте небезопасны любые излишества. Вот всё, чего он добился от перепуганных лекарей.
Но что ему говорила мартышка?
– Какая мартышка? А-а-а, та самая, которую подали господину на обед? Да ничего она не говорила, разве мир не переменился бы, если б дикие звери научились изъясняться по-человечьи? Причудилось императору, в этом, вероятно, виноват излишек розового вина, выпитого им за обедом. А сама-то обезьяна – она обыкновенная, никакой не оборотень; её труп бросили в клеть к дворцовым сторожевым собакам, как всегда водилось, от неё уж, поди, ни клочка не осталось.
…Отлежавшись день, Ань Цюань велел позвать сына Чен Джэня, чтобы рассказать тому о непомерных притязаниях монгольского властителя.
Пока юноша слушал отца, на его лице отразилась целая палитра чувств: недоумение и растерянность сменились негодованием, которое затем уступило место ожесточённой решимости.
– Чтобы Чаха, моя единственная сестра, отправилась в гарем к дикому степному кочевнику? – Чен Джэнь сжал кулаки, и его лицо исказила судорога. – Мы не можем этого допустить, отец! Чаха достойна большего, чем занять место в юрте грязного варвара! Она должна войти под свадебный полог с благородным человеком высокого происхождения, а не с этим душегубом, чьё имя нам потом даже вспоминать будет зазорно! Уж лучше я погибну, сражаясь на городской стене рядом с простыми воинами, чем позволю обречь сестру на столь горестную участь!
– Надеюсь, до этого не дойдёт, – успокаивающе поднял ладонь Ань Цюань. – Чингису не получить Чаху, так же как и меня ему не превратить в трёхлапую жабу Чань Чу[ii], плюющуюся золотыми монетами. Я давно уже отправил посла к цзиньскому императору с просьбой о помощи. Хотя наши народы всегда враждовали, однако я обещал ему, что это останется в прошлом. Утопающий в реке, желая спастись, готов схватиться и за змеиный хвост. Если император пришлёт войско с востока, то у нас достанет сил разбить степняков.
– Скорей бы это свершилось. Мне не терпится надеть на пику голову Чингиса.
– Не одному тебе хочется, чтобы его жизнь закатилась за северные хребты. Наберёмся выдержки, и, быть может, удача повернётся к нам светлым ликом, а неприятеля постигнет кара. Медлительность часто приводит к цели, в то время как поспешность путается и блуждает в пути.
– Отец, ты сказал, что хан желает сделать тебя своим союзником в походах. На кого он собрался идти?
– Этого мне не объявили. Но думаю, в Цзинь, куда же ещё.
– С его стороны было бы безумием идти на восток. Может ли такое случиться?
– Всё однажды случается в первый раз, сын. До Чжунсина кочевники тоже никогда прежде не добирались.
– Наглый степняк, наверное, возомнил себя всемогущим. Поистине глупость не ведает страха. Даже мы – столько лет воевали с цзиньцами, и то не смогли их одолеть.
– Но мы и Чингиса пока не одолели, – горько усмехнулся Ань Цюань, не в силах перебороть крепко угнездившуюся в его сердце досаду.
– И он нас не одолел... – Чен Джэнь запнулся, вспомнив о своём поражении под крепостью Имынь; но через несколько мгновений упрямо встряхнул косицами и добавил:
– Во всяком случае, мы с ним ни разу не встречались равными силами, у него всегда было больше людей.
– Верно, воинов у него много, – Ань Цюань заложил руки за спину и принялся в задумчивости раскачиваться с носков на пятки и с пяток на носки, точно фарфоровый болванчик. – Но не числом сильны степняки. Куда больше умножают силы монголов подлость и коварство их властителя. Невозможно предугадать действия этого человека с диким нравом и чёрным сердцем. Он поступает так, как мы никогда не поступили бы, и меняет все правила, которые до сих пор существовали. Разве мыслил я когда-нибудь, что стены Чжунсина будут штурмовать мои собственные подданные?
– Ты же видел, отец, они делали это подневольно, под страхом смерти.
– Видел. И потому опасаюсь коварства хана Чингиса. Каждый день жду от него какого-нибудь вероломного шага. Тот, кому уже доводилось обжечься, знает силу огня. Разве могу я угадать мысли дикаря? Его ум не обременён знаниями военной науки, а потому он непредсказуем, это-то меня и страшит.
Несмотря на сказанное, тангутский самодержец даже представить себе не мог, насколько не обманывали его дурные предчувствия. Ситуация всё ещё казалась ему поправимой. В глубине души теплилась надежда на то, что кочевникам, привыкшим к простору степей, надоест осаждать неприступную столицу, и они уберутся восвояси.
Однако монголы и не думали отступаться.
Успех притягивают упорство и терпение. И первого, и второго у Чингис-хана имелось в избытке.
============================================
[i] Чэнь – вассал.
[ii] Чань Чу – жаба с тремя лапами и тремя глазами, символ богатства у буддистов. По преданию, некогда имела четыре лапы и была существом настолько злобным, что Будда её наказал: отобрал одну из её лап; кроме того, в качестве расплаты за грехи Чань Чу обречена вечно выплёвывать золотые монеты, помогая людям разбогатеть.