Скворечники

— Хороший Славик был мужик. Совсем молодым умер. Мог еще пожить.

— Похудел-то как! Кожа да кости. Полчеловека осталось.

— Отчего умер? Пневмония?

Голоса провожающих мирно журчали над блестящим, лаковым гробом с золотистыми ручками. Покойник, накрытый белым атласным пологом, лежал тихо, но был бледен и худ и походил на тень прежнего крепкого и шумного Вячеслава Леонидыча. Токаря на пенсии, заядлого рыбака и просто душевного человека. Любителя посидеть с мужиками, потолковать за жизнь и раздавить бутылку-другую водки или самогона.

Провожающих собралось немного. Бывшие друзья-коллеги Вячеслава Леонидыча давно умерли. Славик, вспоминая ушедших, часто грустил: чем он старше, тем больше друзей уже в могиле. Не жизнь, а сплошные похороны-поминки.

Старшая дочь Галина, высокая, полная, в черной водолазке с растянутым воротом, крепко вцепилась в стенку гроба, словно боялась отпустить. В последние годы она жила с отцом. Ноги у Вячеслава Леонидыча ходили неважно. К тому же пять лет назад случился инсульт, после чего речь стала невнятной, сбивчивой, и правая рука шевелилась с трудом. Бодрый, энергичный прежде, отец как-то в раз превратился в старого и немощного. Готовка, уборка, магазин, поликлиника — ни в чем уже не обходился без помощи дочери. Даже такие интимные дела, как помыться, побриться, ногти постричь без Галины не мог осилить.

Ленка и Светка — младшие дочери, замужние, с детьми-внуками, мало помогали. Бывает приедут в выходной на пару часов. Чай-кофе выпьют, посидят, покивают, спросят о здоровье и с облегчением и чувством исполненного долга убегают. Дела, заботы — то сад-огород, то с внуками водиться. Да и за мужьями ходить надо. Не до отца тут. Галя же одна, делать нечего. Ей даже в радость с отцом жить. Не скучно. Есть с кем поговорить. Опять же отцовскую пенсию тратит, как хочет.

— Ты почему скорую не вызвала? — честила Галю средняя Ленка. — Сгубила отца.

— Кто же знал? — оправдывалась старшая. — Температура держалась — думали, что простыл. Он же курить на балкон ползал. Заставляла куртку надевать. Когда наденет, когда — нет.

— Зачем сигареты покупала? Деньги-то у тебя, — шипела Ленка.

— Да как не купить, если он просит? Много ли у него радостей было? Покурить да поесть. Новости посмотреть.

В прощальном зале было темно и холодно. Окна закрывали тяжелые малиновые шторы, на полу ковер — толку от него. У Насти, медсестры, которая все пять лет ходила к Зенковым уколы ставить, сильно замерзли ноги. Она смотрела на серое лицо Вячеслава Леонидыча и тихонько плакала. Глаза нет-нет да набухали тяжелыми слезами. Настя прикладывала к уголкам глаз бумажный платок, моргала, глубоко дышала. Никто больше не рыдал, не плакал — только она. За пять лет привязалась к Вячеславу Леонидычу. Он всегда с улыбкой ее встречал, угощал чаем. Добрый был человек. Жалко, что умер.

Когда гроб с усопшим скрылся в глубокой могиле под толстым слоем желтоватой глинистой земли, Галя пригласила всех в кафе неподалеку от кладбища, на поминки.

Поначалу сказали немного о покойнике. Что обычно говорят: помянем дорогого Вячеслава Леонидыча, пусть земля ему будет пухом. Затем разговор резко свернул в беспокойное, «земное» русло.

— Как у него рыба клевала, у Славика! Вроде и приманка та же, и блесна, а тащит одну за другой.

— А грибник какой был! Каждое лето с утра в лес, за грибами...

Дочери почившего Вячеслава Леонидыча сидели во главе стола. Галя сперва хлопотала — следила, чтобы у всех было вино и еда. Раздавала поминальные сувениры — разноцветные полотенца. Бегала на кухню за стаканами — ложками. Когда села и выпила рюмку, впервые за весь тяжелый день прослезилась. Осознала, вдруг, что отец в земле. И она свободна, как никогда раньше. Но что делать с этой внезапной свободой — решительно не знает.

Ленка, худощавая сверху, широкая ниже талии, с острым носом и цепким взглядом, следила за сестрой: как та обходит гостей, расставляет по столам бутылки, принимает соболезнования. Дождалась, пока Галина сядет за стол, и заговорила:

— Что с папиной квартирой делать будем? Продать бы надо.

Галина моргнула и непонимающе уставилась на сестру:

— Как продать? Я же там прописана. А мне куда?

— Зачем свою однушку продала?

— Машину купила. Папу нужно было в поликлинику возить.

— Продавай машину и отдавай наши доли в квартире, — не унималась Ленка.

— Тише, люди услышат, — младшая Светка вечно боялась «что люди скажут». Жила с оглядкой на родных и соседей.

Ленка младшую никогда в расчет не брала. Что она понимает! И сейчас не обратила внимания. Продолжила давить на Галину:

— Гараж папин нужно продать. И участок садовый.

— Я не знаю, где документы на гараж и участок. Они стоят копейки, — пыталась отмахнуться Галина.

— Для тебя копейки — ты на отцовскую пенсию жировала. А мне каждая тысяча нужна. Павлик ипотеку платит. И так на всем экономлю.

Павлик — сын Ленки, сорока с гаком, прыгал с одной работы на другую. Дважды развелся и платил элементы. Да еще решил квартиру в ипотеку взять. Ленка тянула, как могла. Но денег все равно не хватало. Да еще и внукам подарки нужны — не подаришь, снохи видеться не дадут.

— Ладно, поищу я эти документы, — кивнула Галина и бросила на Ленку ехидный взгляд: — Квартиру не продам. Отец мне ее по завещанию оставил.

— Какое завещание? — взвилась Ленка. — Что ты врешь? Он бы нас никогда не обделил.

— Девочки, тише, — умоляла Светка. — Все на нас смотрят. Неловко перед людьми.

— Папа справедливо решил, — стараясь не взорваться, не заорать на сестру твердила Галина. — Ты, когда за Вовку замуж выходила, у родителей деньги на квартиру брала. Светке бабушкина квартира досталась.

— Я на тебя в суд подам, — шипела Ленка. Она сморщила нос, отчего еще больше стала походить на утку. — Докажу, что отец не вменяем был, когда подписывал. Ты его обдурила и настроила против нас...

Беседа становилась все жарче. Водка подстегнула, выплеснула глубоко спрятанные чувства. В ссору вмешалась двоюродная сестра покойной матери, старая тетя Катя:

— Галя, ты же старшая. Помнишь, что мать говорила: вас трое, помогайте друг другу.

— Мне что теперь: на улице жить? — возмущалась Галина. — Квартиру не отдам. Пусть в суд подает.

Она выпила еще рюмку и начала есть густой жирный суп. Медленно, ложку за ложкой. Ленка сверкнула глазами и громко зашептала:

— Мамин сервиз мне отдашь. Белый с позолотой. Она мне его обещала. И папин телевизор. У тебя же в комнате свой. Зачем тебе два?

— Лена, Галя, ну, что вы! — начал с другого конца Савелий Георгиевич, старый друг отца. — Давайте выпьем за упокой души Славика.

— Мама сервиз мне обещала, — тихо, но твердо заявила молчунья Светка. — Говорила, что замуж выйду — она мне подарит.

— Не ври! Она тебе голубой подарила, с цветами.

— Где папина сберкнижка? Сколько там денег? — ворчала Ленка.

— Если сад не продавать, мы с Костей там картошку посадим. У нас земли мало...

Медсестра Настя тихо сидела с краю стола, пила вино и осуждающе глядела на сестер. Только похоронили — уже имущество делят. Разве так можно! Что же они за люди такие? Бессердечные.

Савелий Георгиевич вылил из бутылки остатки водки в свой стакан, опрокинул, выдохнул. Окинул взглядом стол — водка закончилась. Поднялся и неуклюже поплелся к выходу.

— Девки, на девять дней не забудьте позвать. Славика помянуть, — сказал он немного заплетающимся языком, пьяно улыбнулся и выбрался на улицу.

Жарко светило майское солнце. Припекало, грело землю. Савелий Георгиевич вспомнил, как Славик скворечники мастерил, а потом в саду развешивал. Собак бродячих и котов подкармливал. Девкам своим помогал.

— Хороший был мужик! Жить бы еще и жить, — заключил он и неровно побрел в сторону дома.