Доченька

Полуденное солнце нещадно жгло лицо. Ирина разогнула спину и вытерла потный лоб рукавом фланелевой рубашки. Вымыть бы руки, протереть очки — сквозь грязные разводы смотреть неловко. Да лень идти через весь огород, а потом вдоль теплиц к летнему водопроводу. И так сойдет.

— Еще два рядка — и заканчиваем. Остальное завтра выкопаем, — задыхаясь, сказала мать. Обхватила дужку полного ведра и медленно, с напрягом, направилась к желтеющей в конце поля куче свежей картошки.

— Надо бы закончить сегодня. Дождь обещают, — Ирина все-таки протерла стекла очков тем же фланелевым рукавом и пристально взглянула на ясное, без облачка, небо. С прогнозами никогда не угадаешь — врут или нет. Может, и будет дождь. Намочит землю, разведет грязь. Тогда картошку мыть придется, а потом еще сушить. Одна морока.

Мать вывалила картошку и вернулась с пустым ведром. Ирина украдкой бросила на нее тревожный взгляд: устала, а ни за что не признается. Будет работать, как молодая, до ломоты в спине и боли в ногах. А назавтра подняться не сможет и запилит дочь упреками за то, что не жалеет она родную мать, работать заставляет. А кто же ее заставляет? Который год просишь: давай продадим дачу. Зачем на двоих столько землищи? И картошки им столько не нужно. Да разве ее переспоришь?

— Иринка, чего застыла? Давай копай. Скоро стемнеет, а у нас еще конь не валялся.

Ирина подхватила вилы и начала копать.

— Тише ты, тише! Видишь, проткнула картошку? Куда ее теперь? Сгниет ведь.

— Мы ее в первую очередь съедим, мама.

Некоторое время копали молча. Лишь Ирина шмыгала слегка простуженным носом. Да мать пыхтела от беспрестанных наклонов. Все же не худенькая, да и возраст — давно за семьдесят перевалило. Ирина посмотрела на мать: ширококостная, с грузным, оплывшим телом, опухшими ногами. А ведь когда-то была стройной, красивой, звонкой. Бегала на танцы, крутила любовь с кавалерами. От такой любви и родила дочь в восемнадцать лет. Лицо Ирины внезапно помрачнело. В семье не любили вспоминать «тяжелые» обстоятельства ее рождения. Дед был уж очень суров, непреклонен. Любил, чтобы жена и дочь по струнке, без споров и пререканий. Бабушка при нем старалась сглаживать то и дело вспыхивающие конфликты, да не всегда получалось. Ольга — Ирина мать — характером в отца уродилась. Своенравничала, советов не любила. Отца и мать уважала, но спорила, бывало до крика доходило.

Ирина с ранних лет запомнила, что мать нужно звать Олей, а бабушку — мамочкой. Впрочем, дед на «отцовстве» не настаивал и звался, как положено, дедом. «У Елены Петровны две дочки — Ольга и Ирина», — подлизывались бабушкины подружки, которые за глаза честили «гулящую» Ольгу и ее гордую бабку. Когда Ирину выводили «в люди», бабушка держалась сдержанно, неприступно, на провокации злых сплетниц не реагировала, а настойчивые попытки разузнать, кто отец Ирины, сразу обрывала.

Об отце Ирина никогда не знала. Мать не рассказывала, а бабушка с дедом, если и знали, тоже помалкивали. Отец в семье Нестеровых казался каким-то фантомом, невидимкой. Ирина, когда была маленькой, думала, что родилась просто у мамы, без отцовского участия. И до хрипоты доказывала это своим одноклассникам. Те громко смеялись и дразнили ее «безотцовщиной».

Шли годы, Ирина выросла, а мать снова вышла замуж за дядю Костю. Тот с готовностью удочерил Ирину, как мог заботился о «дочери», даже в институте помог выучиться. А потом вдруг взял и умер. К тому времени и «мамочка» с дедом уже покоились на кладбище. И остались Ирина с матерью вдвоем.

— Чего притихла? Скоро закончим — и домой. Я утром тесто поставила. Пирог испеку.

— Мама, какой пирог? До дома бы добраться. Зайдем в магазин и купим чего-нибудь к чаю.

— Все бы тебе купить! Домашнее-то не в пример лучше.

Закончили с картошкой, когда уже почти стемнело. Сложили в сетки — по два ведра в каждую. А потом Ирина таскала эти сетки в сарай — от дождя, который то ли будет, то ли нет. Умаялась — сил нет. Мать же под конец будто второе дыхание обрела: обежала весь огород, сорвала пару кабачков и большущую тыкву. Куда такая уродилась? Слон, а не тыква.

Все, что собрали, сложили в багажник старой «Калины». Потом не спеша, аккуратно заперли ворота, уселись в машину и поехали в город.

— Чую, завтра колено заболит. Придется тебе с утра в аптеку сбегать, а потом укол мне поставить, — усталым голосом сказала мать.

— Зачем было работать до изнеможения? — Ирина, прищурившись, глядела на кусок дороги, освещенный желтыми лучами фар. Она терпеть не могла ездить в темноте — зрение не ахти, к тому же на темной дороге видимость хуже. — Мама, сколько можно возиться с этим огородом? У меня зарплата, у тебя пенсия. Неужели нам не хватит на кило картошки?

— Ты, Иринка, жизни не знаешь, хоть и прожила до стольких лет. Цены растут. То инфляция, то неурожай. А у нас всегда свои овощи в запасе. Долго ли картошку выкопать? Всего-то полдня.

— Мы два дня возились. А потом мне ее придется в город везти и в ямку спускать.

— И спустишь. Ничего с тобой не сделается. Если мать еще может на огороде работать, то и тебе сам бог велел.

Ирина скосила взгляд на мать — сидит, губы поджала, взгляд упрямый. Всю жизнь как решила, так и будет. Лезет в Иринину жизнь, хочет каждый шаг контролировать. А от самой ни теплоты, ни слова доброго не дождешься. Обида захлестнула, затопила душу. Ирина резко затормозила и уставилась на мать.

— Почему ты меня не любишь? — не хотела, а вышло с надрывом.

Мать в недоумении смотрела на нее, быстро-быстро хлопала жидкими ресницами.

— Зачем остановилась? До дома не могла подождать? — ворчливо ответила мать, а сама продолжала моргать, будто ей в глаз песка насыпали.

— Мама, ты ни разу за сорок пять лет не назвала меня доченькой, — Ирина с обидой смотрела на мать. — Только и слышишь: «Иринка да Иринка».

— Ты уже не маленькая, как мне тебя звать? — проворчала мать. Она отворачивалась от настойчивого Ирининого взгляда, старалась не смотреть ей в глаза.

— Ты и маленькую меня никогда так не звала. Будто стеснялась. Все соседи знали, что я твоя дочь, а вы с «мамочкой» вечно разыгрывали комедию. Зачем все это? Почему ты просто не призналась, что родила меня в восемнадцать, неизвестно от кого. Кому какое дело? Ну, посплетничали бы немного, а потом забыли. Ты ведь не одна такая!

— Что ты понимаешь? — мать подняла, наконец, глаза и с укором посмотрела на дочь. — Я отличницей была, хотела в институт поступать, а тут вдруг ты.

— Я же не виновата, что родилась. Это ведь не я, а ты переспала с мужиком и забеременела, а потом родила. И замуж за него не вышла. Это твоя вина мама, не моя.

— Да что я тогда знала? Только школу закончила. Он-то был старше, опытнее. Задурил мне голову. Я и опомнилась только, когда уже все случилось. Думала, обойдется, а не вышло. Сначала мамочке рассказала. Оказалось, она семью его знает. Женат он был, Иринка. Слышишь? Жена его в длительные командировки уезжала то на раскопки, то еще куда, а он тем временем девок местных охмурял. Сволочь редкостная.

— Мама, но почему ты его от меня скрывала? Я так хотела с ним познакомиться.

— Мало ли что ты хотела? — хмыкнула мать, ее глаза сердито блеснули. — Он тебя и знать не желал. Помню, как мы с мамочкой к нему ходили. Времена тяжелые были, папа как раз умер, денег не хватало. Мама сказала: хватит дочь одной тянуть. Отец есть, пусть помогает. Он тогда на заводе замом директора работал. Деньги были, а помочь не захотел. Не признал тебя. Понимаешь? Сомневался, что ты — его дочь. Ну как? Все еще хочешь с ним познакомиться? Мы с мамочкой тебя вырастили, выучили, а ты нет-нет да этого козла вспоминаешь. Дался он тебе.

Ирина смотрела на мать и пыталась найти в ее чертах сходство с собой. И не находила. Все у них разное: глаза, нос, губы, скулы и подбородок. И волосы, и фигуры. Будто два чужих человека, не родные, не близкие. Все эти годы она считала, что похожа на отца, иногда, после особенно жарких ссор с матерью, радовалась этому. Выходит, зря.

— Значит, ты каждый раз, когда смотришь на меня, видишь его лицо? — тихо спросила она мать. — Ты не могла полюбить меня, крепко, всем сердцем, потому что я напоминала тебе об этом унижении, обиде, о боли, которую он тебе причинил? Скажи, мама!

Мать ничего не говорила. Лишь опустила голову и тяжело дышала.

Ирина дернула рычаг сцепления, газанула, машина рванула вперед. Ирина мчалась по пустынной дороге, а слезы все текли и текли по ее мокрым щекам. Было так худо, что хотелось разогнаться как можно быстрее, и улететь куда-нибудь, лишь бы избавиться от этой горечи, от невыносимой боли, которая щемила сердце и не давала дышать.

Ирина не видела, что рядом плачет мать. Тихо, беззвучно. Будто в который раз пытается скрыть от «нелюбимой» дочери свои настоящие чувства. Нелюбовь, за которую не вымолить прощения. И любовь, которая спрятана глубоко в сердце — не отыскать.