Южная принцесса для Потрясателя Вселенной — 2

Несколько раз Чингис-хан посылал своих нукеров на приступ Чжунсина, но семидесятитысячный гарнизон столицы, пополненный местными ополченцами, уверенно отбивал атаки.

Выманить защитников города притворным бегством не удалось. Осадная артиллерия Аньмухая тоже оказалась бессильной перед мощными стенами тангутской столицы. И брошенная на штурм осадная толпа не принесла успеха: собранные по всей округе местные жители обречённо карабкались вверх по лестницам, а их осыпали проклятьями, забрасывая камнями, обваривая кипятком и горячей смолой. Горы бездыханных тел остались лежать у подножия зубчатых стен, с каждым днём всё более пропитывая воздух смрадом трупного разложения.

Собрав ближних нойонов и своих сыновей Джучи, Чагатая, Угедэя и Тулуя, Чингис-хан стал держать совет.

– Чжунсин слишком хорошо укреплён, – сказал Джучи. – Мы потеряем под его стенами половину своих нукеров, а то и больше.

– Может статься и так, что нукеров потеряем, а успеха не добьёмся, – добавил Угедэй.

– Вы оба верно говорите, – кивнул хан сыновьям. – Но и уйти отсюда нельзя.

– Зачем уходить? – сказал Мухали. – Будем держать Ань Цюаня в осаде до тех пор, пока у него не кончатся припасы. Возьмём измором.

– Так и надо сделать, – поддержал его Боорчу. И оскалился, сверкнув крупными зубами:

– Когда у них там, за стеной, крепко подведёт животы – сами откроют ворота.

– Да-а-а, одолевать силой такие большие города нам ещё не приходилось, – Чингис-хан задумчиво подёргал себя правой рукой за рыжую, с едва заметной проседью, косичку. – Однако бездействие вредно для войска. Надо разослать наши отряды во все концы тангутской страны, чтобы снова собрали осадную толпу.

– Но какой в этом смысл? – удивился Джучи. – Пошлём пленников на приступ Чжунсина – только увеличим горы трупов под его стенами.

– А мы не станем никого посылать на приступ. Мне вчера Аньмухай подсказал перегородить русло Жёлтой реки[i] и отвести её воды на город, чтобы затопить его. Почему бы не попробовать?

– Перегородить русло – разве удастся? – с сомнением в голосе покачал головой Чагатай. – Река вон какая широкая!

– Значит, надо собрать достаточное число пленников для такой работы, – твёрдо сказал хан, и все поняли, что он, приняв решение, уже не отступится от него. – Ничего, тангутская земля обширна и многолюдна. Заодно и наши воины не будут скучать без дела под стенами Чжунсина.

На следующий день от ханской ставки потянулись в разные концы тангутского царства отряды монгольских всадников. Они принялись собирать повсюду мирных жителей и сгонять их к столице. Там людей разделяли на десятки и сотни – и под свист бичей и крики надсмотрщиков заставляли носить к реке мешки с землёй, стволы деревьев, каменные глыбы. Началось строительство плотины, которой предстояло перегородить русло Хуанхэ.

***

Осада затянулась надолго.

Понимая, что бездеятельное ожидание окажется его воинству невтерпёж, Чингис-хан поощрял грабительские рейды больших и малых отрядов во главе то с одним, то с другим из своих нойонов во все концы и без того разорённой тангутской державы.

Ему самому заняться было нечем.

Вдали возвышались зубчатые стены Чжунсина, то освещённые лучами яркого солнца, то залитые призрачным лунным светом; город напоминал закованного в тёмные доспехи каменного исполина, замершего в ожидании конца миров. На реке денно и нощно, не зная пощады и передышки под бичами надсмотрщиков, копошился многотысячный людской муравейник. А в сердце хана поселилось нечто сродни беспокойству, порождённому нетерпением и досадой из-за невозможности поторопить события. Так нередко случается с деятельными натурами, когда продолжительное время обстоятельства принуждают их к бездействию. Воля великого кагана столкнулась с препятствием, и дух его был напряжён, как туго натянутая тетива перед выстрелом.

Осенью он ещё скрашивал досуг частыми облавными охотами на куланов, оленей и прочих диких животных. Но зимой зарядили дожди, которые всё учащались – и наконец между ними почти не стало просвета. Какая уж тут может быть охота!

С той поры Чингис-хан окончательно затосковал. Ему вспоминались родные степи: зелёные волны колеблемой ветром травы и пёстрое многоцветье распускающихся под солнцем тюльпанов, лютиков, пионов, кермеков, астр, колокольчиков, ромашек… А ещё под неукротимый гул дождя размышлялось о разном. Для чего он явился в мир, где и без него не счесть людей, коим вечно всего не хватает? Зачем стремится разрушить и разметать этот город – так же, как успел разнести в пыль уже десятки других городов? Поколения мирных тангутов месили глину и носили камни, возводили стены и крыли дома черепицей, а он пришёл, чтобы растоптать плоды их трудов, оставить без крова и без проблеска надежды. На чужой земле он переворачивает всё вверх дном, обездоливает и разъединяет семейства, походя отбирает чужие жизни… Ради вящего прославления своего грозного имени? Или ради стяжания чужого добра, которое упрочит достаток и довольство его нукеров? О да, но куда важнее то, что чем шире он раздвигает границы своих владений, тем меньше становится опасность нападения соседей на его улус. Но и это не первопричина, есть ещё нечто такое, что всегда толкало и, наверное, до самой смерти будет толкать его вперёд. Движение. Оно само по себе, верно, и является средоточием смыслов, причиной и целью одновременно... Вне движения Потрясатель Вселенной не мыслил своего существования, оно стало его благословением и проклятием, оно давало наивысшую радость и делало его самым несчастным человеком на свете, и поднимало из душевных глубин тоску – долгую, тягучую. Не с кем было ею поделиться, ибо вряд ли её смогли бы понять другие – все, над кем Вечное Небо даровало ему власть.

Разумеется, хан ни словом не выдавал своей тоски, ибо сильный правитель не имеет права на проявление чувств. Зато продолжительное время проводил он, отрешившись от дел: в большом шатре из золотой парчи уединялся с юными тангутскими наложницами, которые действовали на него освежающе. Полонянки сменяли друг дружку, благо недостатка в них не было. Нередко выдавались дни, когда у стареющего Чингис-хана вдруг просыпался неуёмный мужской аппетит, и под неумолчный шаманский клёкот дождевых струй он срывал едва начинавшие распускаться бутоны девичьей красоты один за другим. Хан предавался страсти с таким исступлённым наслаждением, будто единственно в этом и заключалась вожделенная цель всех его побед над врагами.

Вечерами же, натешившись, он обычно велел позвать Джингуа, наложницу, пленённую ещё в первом тангутском походе, в год Быка (1205), и подаренную ему полководцем Елюй Ахаем. Потрясателю Вселенной нравилась эта статная черноокая тангутка, которая всегда ходила величавой походкой, будто держала на голове чашу, до краёв наполненную водой. За годы, проведённые в ханском гареме, Джингуа успела хорошо освоить монгольский язык. Она происходила из знатного рода, умела читать и знала много древних преданий своего народа. За это её особенно ценил Чингис-хан.

– Ложись со мной, – приказывал он.

Джингуа послушно раздевалась, оставляя лишь на шее золотую цепочку, на которой висел кулон в виде женщины с лютней в руке, с изображением курицы в волосах[ii]. Она забиралась к хану под одеяло, и тогда он говорил:

– Хочу послушать твои тангутские улигэры.

И она принималась рассказывать, прильнув к своему повелителю.

Медленно и нежно поглаживая его расслабленное тело мягкой ладошкой, Джингуа повествовала о том, как, победив беспредельную пустоту, возникло мироздание из первоначального яйца, образовав холмы и равнины, и моря, и реки, и горы – эти гвозди земли, соединившие воедино небесную, земную и подземную сферы. Она рассказывала о том, как на горах поселились духи, и как яйцо породило первого человека, от которого затем произошли все остальные люди. И о том, что когда появились на свете первые тангуты, они подразделялись на племя черноголовых и племя краснолицых…

Голос наложницы был нежнее родниковых струй и сам по себе услаждал слух, что бы она ни говорила. А Джингуа рассказывала о древних тангутских багатурах, самый знаменитый из которых, багатур по имени Рату, воевал с народами Китая и Тибета. Он был женат на тибетской девушке и имел семерых сыновей-багатуров: напоминавший исполинскую собаку багатур Нриуриу победил тигра и, оторвав у того когти, оставил их себе на память; багатур Гине был похож на коня, и никто из людей не мог его обогнать; багатур Хоха, имевший внешность чёрного быка, сражался со слоном и, победив его, отрезал у слона бивни… Рассказывала Джингуа и об основателе древней правящей династии Сехо, чей отец был демоном-змеем, а мать – демоном-людоедом; и о том, как в давно забытые времена один властитель Великого государства Белого и Высокого, узнав, что должен родиться младенец, которому суждено основать новую правящую династию, приказал убить всех новорождённых; но один из них чудом спасся: его пустили плыть в люльке вниз по реке – а затем эту люльку, прибитую течением к берегу, нашла корова и вскормила младенца своим молоком…

Джингуа вела свои бесконечные рассказы, которые так нравились хану, и гладила, гладила, гладила его тело… и Чингис ощущал постепенно разгоравшееся желание к этой тангутке. Тогда он поворачивался к ней, клал ладонь на её упругое бедро, говорил:

– Хорошо с тобой, спокойно.

И взбирался на неё. Или брал наложницу за тонкую талию и притягивал её верхом на себя.

И Джингуа, чутко улавливавшая его желания, умолкала, и обвивала гибкими руками шею хана; или упиралась руками в его плечи, насаживаясь горячим лоном на трепещущий жезл своего господина. И с этого момента начинали без слов говорить друг с другом их тела.

=============================================

[i] Жёлтая река – Хуанхэ.

[ii] Женщина с изображением курицы в волосах и лютней в руке – дух планеты Венеры. Она особо почиталась в Си Ся; с ней был соотнесён белый цвет, и официальное наименование тангутского государства – «Великое государство Белого и Высокого».