Волосы Гюльчатай

А теперь представьте, что где-то на окраине вашего города имеется небольшая парикмахерская. Названа она, конечно, салоном красоты. Какой-нибудь «Никой», «Викторией» или «Элегансом». Работает там пяток сотрудниц, две в женском зале, три в мужском. Они носят синие с белым халатики и такие же пилотки. И одна из них, допустим, Настя или Даша, розовощёкая молодушка с некоторым избыточным весом и хорошо подвешенным язычком (за что её любят постоянные клиенты), владеет машинкой для стрижки волос. Машинка эта ничем не примечательна, кроме одного.

Вместе с волосами она состригает у людей нечто ценное.

У одних она срезает совесть, у других ум, у третьих сексуальность. Талант срезает, здоровье, умение водить автомобиль или разжигать костёр с одной спички.

И у всех без исключения она отстригает время жизни.

Настя или Даша об этом не догадывается. То есть она понимает, что бесконечная её болтовня отнимает у клиентов чуть больше времени, чем требуется для изготовления причёски, но об остальном и представления не имеет.

В этой же парикмахерской трудится уборщицей тихая и незаметная Гюльнара. Ей около тридцати, она темнолица, маленького роста и с неплохой, кстати, фигурой, только кого это интересует? Её не замечают клиенты, да и сотрудницы, пожалуй, тоже. Она тщательно сметает состриженные Дашиной машинкой волосы и складывает их в отдельный пакет. День за днём. Когда пакет наполняется, Гюльнара идёт на почту, покупает большую синюю коробку для посылок, кладёт волосы внутрь и отправляет на родину. В Горный, допустим, Бадахшан.

Посылка идёт неспешно. Не оттого, что почтовые работники плохи или адрес неразборчиво написан, а оттого, что отрезанное Вероникой время просачивается понемногу сквозь синие стенки коробки и липнет к почтовому времени, как грязь просёлка к кирзовым сапогам.

Сначала посылку транспортирует Почта России, затем Почта Казахстана, Почта Киргизии, Почта Узбекистана. Потом она, наконец, прибывает по адресу. На почте древнего, но крошечного Горно-Бадахшанского аула с непроизносимым для русского человека названием посылку получает тётка Гюльнары, Зухра. Это грузная пожилая женщина — усатая, с бородавками на лице, с упрятанными под цветастый платок чёрными волосами. Прихрамывая на левую ногу, она несёт покрытую почтовыми штампами синюю коробку домой, там распечатывает и высыпает волосы на глинобитный пол. Садится перед ними на колени и начинает перебирать. Поначалу медленно, нежно, затем всё быстрее.

И вот уже из-под умелых пальцев Зухры начинает выходить волосяная нить. В дело идёт всё, до последнего самого коротенького обрезка. Волосинки сами слипаются в волокна, не рвутся и не рассыпаются. Нить подхватывает другая племянница Зухры, Гюльчатай (заметим мимоходом, что она — сестра близнец Гюльнары), и сматывает на рамки из сухих и белых как кости прутьев. Частицы чьей-то любви, доброты, чьих-то надежд теперь распяты и надёжно закреплены.

Наконец волосы заканчиваются. Женщины приносят глубокие корыта. В корытах тяжело колышется краска. Рамки опускают в краску, ждут положенное время, достают, развешивают для просушки.

Всё это время за стенами хижины протяжно и монотонно поёт кельмандар. На нём играет нестарый ещё, но окончательно выживший из ума Бахтияр. Его когда-то контузило под Кандагаром. Теперь он не различает дня и ночи, теребит сухими узловатыми пальцами струны, воображая, что ласкает тело смуглокожей пэри. Именно поэтому кельмандар поёт, а не бренчит бессмысленно и гадко.

Наконец пряжа просохла. Зухра садится за ткацкий станок. Она ткёт ковры. Волосяных нитей мало, поэтому старая ведьма лишь кое-где вплетает их в узор. Этого, впрочем, достаточно. Ковры её — далеко не самые красивые в Горном Бадахшане — идут нарасхват. За ними приезжают люди из самого Душанбе. Эти люди платят Зухре большие по таджикским меркам деньги.

Затем ковры разлетаются по свету. Не исключено, что какие-то из них попадут и в ваш город. Ваши земляки зайдут в магазин «Ковры», желая купить, допустим, всего лишь «дорожку» в коридорчик. Взгляд их остановится на неказистом, даже с виду колючем ковре. Они вдруг решат купить эту вещь. Желание будет необъяснимым, но непреклонным.

Дома они немедленно повесят ковёр на стену.

Созовут знакомых или родню, накроют стол, рассядутся за ним и позовут сына или дочку, сфотографировать всю эту красоту.

Странное дело, ещё вчера они хохотали, рассматривая снимки на фоне ковра в «одноглазниках», а сегодня сами сидят и пялятся в объектив.

Впрочем, мы-то с вами знаем, что не совсем сами. Это чьи-то отрезанные чувства, мысли, надежды подают своим бывшим хозяевам последний знак. Мы здесь! Мы ещё не окончательно потеряны! Заберите нас!

Никто не слышит этой мольбы. Покупатели ковра начинают выпивать, очень быстро — быстрее, чем когда-либо — оскотиниваясь. Их друзяшки в «одноклассниках» покатываются, рассматривая новые фоточки, такие поразительно безвкусные. А кто-то не покатывается, напротив, бесится. Откуда ему, взбешённому, знать, что в ковре этом бесячем заткана часть его собственной терпимости, его остроумия, его жизни.

Следуя за волосами и коврами, слушая кельмандар, мы совсем забыли об адской машинке. Тем временем она гудит, Настя (или Даша) весело болтает с клиентом о разных глупостях. Волоски сыплются на пол. Гюльнара с совочком и щёткой терпеливо ждёт, когда ещё один обездоленный человек встанет с парикмахерского кресла.

Красиво подстриженный, он придёт домой и сделает, наконец, то, что давно собирался.

Повесит на новый ковёр ружьё.