Чу-ча, кукарача, буги, рокенрол!

Я достал из-под подушки страницы «Мастера и Маргариты». Эти наскоро сшитые вместе фотокопии мне дали всего на три ночи, но я заглотил их за одну. Захлопнул уже под утро, на сцене выпадения из окна.

— Похоже, вот она, настоящая свобода. Только для неё приходится умереть, — подумал я.
Не успела эта мысль толком оформиться, как в дверь нашей комнаты нерешительно постучали. Лёха, сидевший у окна в наушниках и бесшумно дёргавший струны своей гитары, кивнул в сторону двери: мол, открой, не видишь, я занят.

На пороге обнаружилась стайка школьниц, судя по всему, выпускниц, и среди них — она. Невысокая, стройная, вся такая ладная, как с репродукций эпохи Возрождения из старого альбома на полке нашего гитариста. Девчонки, переговариваясь и посмеиваясь, с любопытством осматривали нашу комнату, завешанную обложками пластинок и мой «зиккурат» на тумбочке из Led Zeppelin, Pink Floyd, Yes, Genesis. Видно было, что для них всё это — неизведанный мир. Не каждый день увидишь живого студента физфака в естественной среде обитания.

— Мы, собственно, по делу, — неуверенно начала та, что зацепила меня. — У нас скоро выпускной, и мы хотели бы... В общем, не согласитесь ли вы сыграть у нас на вечере?
Что-то во мне тогда дрогнуло. Может, не всё ещё потеряно, как говаривал старик Хэм? Девчонка продолжала что-то говорить про выпускной, про то, как здорово было бы, если бы мы у них сыграли.

— Сыграть? — переспросил Лёха, снисходительно окинув их взглядом. — Это можно. А играть-то что будем? Что-нибудь из «Песняров»?
— Ну... что-нибудь... — она слегка замялась, подбирая слова. — Что-нибудь такое, чтобы весело было.
— «Весёлое», значит, — хмыкнул Лёха. — Это мы запросто. Можем и «Полёт шмеля» запилить.
Школьницы переглянулись, похоже, перспектива услышать Римского-Корсакова их не слишком-то вдохновила. Та девчонка, из альбома эпохи Возрождения, тихо произнесла:

— Ну, не обязательно так уж... Хотелось бы, конечно, что-нибудь из современного, но не слишком. Чтобы и пообщаться можно было, и потанцевать под это.
— Пообщаться? — в голосе Лёхи просквозил сарказм, как из форточки зимой. 
— А! На выпускном ещё и разговаривают? Я-то думал, там все только и делают, что разливают под столом и тискаются по тёмным углам.
Одна из школьниц, рыжая и вся в веснушках, прыснула со смеху, прикрыв рот ладошкой. Остальные тоже разулыбались. Похоже, Лёхина бесцеремонность их скорее тешила, чем смущала.

— Ладно, — решил я вмешаться, пока Лёха не распугал их окончательно.
— Что-нибудь придумаем. Сыграем вам и хиппи-хиппи-шейк, и медляки. Все будут довольны. Как насчёт, скажем, Venus, Shocking Blue? Пойдёт?
«Итальянка» одобрительно кивнула:
— Отличная песня, мы под неё уже зажигали.
— Вот и славно, — подытожил я, чувствуя себя полным идиотом, не мог сдержать дурацкую улыбку.
— Тогда решено. Когда и где всё это будет происходить?
— Выпускной у нас двадцать пятого, — ответила рыжая. — Актовый зал, начало в семь. Только там не ахти с аппаратурой...
— Это не проблема, — встрял Лёха. — У нас всё с собой. Только покажите ваши розетки.
— Приходите в актовый, всё покажем.
Похоже Лёхин юмор она не догнала, взяла с тумбочки авторучку, записала в мой блокнот телефон.
— Всё путём — улыбнулся я, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от предвкушения новой встречи. Как будто стакан портвейна дёрнул.

Настал день «икс» — тот самый выпускной, двадцать пятого июня. Мы заранее притащили всю нашу аппаратуру, подключили, настроили. Лёха побыстрому сгонял в ближайший магазин и вернулся с парой бутылок портвейна «777». Спрятал их в чехол от гитары — для разогрева, как он выразился.
К восьми вечера начал подтягиваться народ. Девчонки в выпускных платьях, такие красивые, до неприличия взрослые. А пацаны, в костюмах, как пингвины на карнавале.

Мы отбабахали всё, что могли, стараясь держать баланс между «фирмой», что сами любили, и тем, чего хотела публика, то есть удобоваримой попсой. В перерыве, пока все перешли к поеданию пирожных и запиванию их лимонадом «Крюшон», мы в учительской, пользуясь моментом, приложились к бутылкам, спрятанным в чехле.
Я вышел в зал, несколько пар выписывали замысловатые кренделя под магнитофон.

И тут я увидел её. Алёнка стояла у окна, о чём-то беседуя со своей рыжей подружкой. В сумерках актового зала она казалась ещё красивее. Я не стал строить из себя Джеймса Бонда, изображая безразличие. Просто подошёл и пригласил на танец. Мы танцевали под какую-то слащавую попсу. Да это и не имело значения. Главное было то, что мы танцевали вместе. Прижимались, касались друг друга, и мне казалось, что вокруг больше никого нет.
В конце к нам подплыла женщина с начёсом и локонами, судя по всему, мамаша из родителей.
— Молодой человек, будьте так добры, сделайте потише, когда будете играть, — сказала она, улыбаясь. И вдруг добавила:
— Тогда я вам разрешу танцевать с моей дочерью.
Вот это номер, модная у неё мамаша, — подумал я. Впрочем, спорить не стал: в конце концов, это их праздник.
Когда мы вернулись на сцену, я слегка прикрутил общий звук на усилке. Больше мы с Алёнкой не танцевали. Она осталась с классом: девчонки и пацаны вместе тусили, вместе дружно ушли к реке.

Потом было ещё несколько встреч — когда мы на следующий день аппараты забирали вспомнили вечер, так хорошо с ней поржали. Ходили в кино на какой-то фильм, кажется, «Укрощение строптивой», один раз выбрались на домашнюю выставку местного авангардиста. Алёна оказалась на удивление неглупой девушкой, с ней было интересно говорить не только о музыке, но и о книгах, о живописи, да и вообще обо всём на свете. Не то чтобы я влюбился по уши, но что-то во мне определённо происходило. Что-то необычное, чего раньше не было.

Потом она засела готовиться к поступлению. Сидела за учебниками. Её папаша, районный прокурор, наверное, хотел, чтобы дочка пошла по его стопам. Мы иногда созванивались, но разговоры были какие-то скомканные. Чувствовалось, что она вся в учёбе. Да и родители, похоже, наше общение особо не одобряли. Это было заметно когда не она, а они брали трубку и звали её нудными голосами.

Алёнка поступила, как и планировала, на юрфак МГУ. Там экзамены в июле, поэтому целый август у неё оставался свободным. Всей семьёй они уехали в Анапу, в какой-то специальный санаторий для специальных людей. Правда, открытку мне прислала с видами.

Тем летом мы с бандой получили предложение от филармонии — поработать на выезде. Официально, по трудовой. Отлабали пару гастролей по районам. А потом Саня, тот самый, который как-то помогал мне избавиться керосином от непрошенных гостей, предложил махнуть дикарями на море.
План был простой: палатки, звёздное небо, море. И тут я вспомнил про Алёнку. Её открытка всё ещё стояла у меня на полке. И внизу, в самом конце, был приписан телефон санатория.

Я спустился к вахтёрше. Она как раз раскладывала почту по номерам комнат. Телефоном у нас пользоваться было можно, но междугородние звонки записывали в тетрадь, а потом платили, со стипендии. Я набрал номер.
— Привет! Как ты там? — спросил я, стараясь говорить так непринуждённо, как будто просто гулял и вдруг вспомнил.
— Привет, — отозвалась она. Мне даже показалось, что в её голосе прозвучала радость.
— Нормально! А ты как?
— Да вот, решили с ребятами на море махнуть, дикарями. Пожить, как настоящие индейцы. Может, присоединишься? — ляпнул я, сам не веря в свою наглость.
Она помолчала, а потом неуверенно:
— А где это?
— В ущелье, недалеко от Геленджика. Там бухта красивая: скалы, сосны, как на картинах Айвазовского. И почти никого. Только мы и природа.
— Заманчиво, — призналась Алёнка. — Но я не уверена, что меня отпустят.
— Ну, попробуй. Мы тебя в обиду не дадим, зуб даю.
Она немного поколебалась, потом неожиданно согласилась:
— Ладно, поговорю. Только не обещаю, что получится.
— Будем надеяться на лучшее, — улыбнулся я, хотя понимал, что шансов мало. — По пути заедем, не отпустят, так хотя бы денёк погуляем по этой Анапе.
— Хорошо, — сказала она. — Буду ждать звонка.
Через пару дней я получил письмо в конверте с дорогой маркой — «АВИА». Но без всяких там соплей.
«Привет. Наврала тут, что еду с подругой к её родственникам в Геленджик. Попроси какую-нибудь девушку меня позвать, когда приедешь»

И вот мы мчимся на стареньком «Москвиче» Саниного отца по направлению к морю. По пути заскочили в Анапу. Городок как городок: шумный, пыльный, весь заполненный отдыхающими. Ничего особенного.
На набережной я нашёл телефон-автомат. Мимо проходили загорелые люди. У ларька с мороженым попросил одну девушку позвонить. Точнее, у её парня попросил, а он, хитро подмигнув своей тёлке, сказал:
— Помоги молодым людям, они тебя благодарить будут.
Она засмеялась:
— Или ругать всю жизнь!

Через час Алёнка стояла у этого самого ларька. Мы тоже купили мороженое. На ней был лёгкий сарафан, тёмные очки, большая пляжная сумка на плече — такой бездонный мешок, в котором, казалось, мог поместиться слон.
Мы прогулялись по набережной, доели мороженое, потом забрели в какой-то парк с облезлыми аттракционами. Алёнка рассказывала про санаторий родителей: дурацкие процедуры, скучных соседей. Я слушал её вполуха, а сам думал только о том, что вот она — рядом. И пахло от неё не духами, а чем-то свежим, весенним, как от сирени.

Ночевали мы в тот день в спальниках, в какой-то каменной будке в «Малой бухте». Романтика ночей под звёздами оказалась полной лажей. Всю ночь волны с шумом били о каменный мол, а с утра набежала галдящая толпа загорать и купаться. Мы по-быстрому собрались и уехали.
К обеду добрались до посёлка, который у самой реки Пшада. Машину оставили у знакомых Санька, а через час уже ставили палатки возле ручья, в тени кустов — всего в пятидесяти метрах от моря. Здесь не было ни души! И всё потому, что до этого места час тащиться по жаре и даже немного лезть по скалам.

Чувихе Санька перевалило за двадцать три, а самому Саньку уже 28, совсем старики! Они вместе два года, собираются жениться следующей весной. Его подруга критически осмотрела Алёну:
— Дорогая, тебе есть восемнадцать? А то в неприятности можем попасть.
Узнав, что Алёнке уже полгода как восемнадцать, Ирина тут же стала её подругой. Они принялись шептаться о чём-то своём женском, иногда так громко хохоча, что чайки в страхе разлетались.

Пляж в этом месте был не пляжем вовсе: обломки скал, обточенные морем, но зато вода — чистейшая, до дна на десять метров видно. Большая скала круто обрывалась в воду. Девушки сидели на этом камне, загорали, а мы с Саньком ныряли, плавали в ластах и с ружьями вокруг. Внизу, в голубой глубине, мелькали лобаны, кефаль, морские окуни.
Нырнёшь, маска в лицо впивается, уши давит! Нужно хотя бы минуту просидеть под водой, чтобы подстрелить добычу. Если не получалось — плавали по поверхности, охотились на зеленух. Эта рыбёшка — так себе на вкус, но, знаете, двум студентам, да с двумя девицами в придачу, любой ужин казался пиршеством.
Ирина была мастерица готовить, и даже Алёну учила. Так что почти на каждый ужин мы сидели у костра и ели уху (вернее, рыбный суп, как я был научен: если с водкой — то это уха, если без неё — то суп). У нас было две бутылки. Их хватило на два дня.

Алёнка в первый вечер тоже пригубила. Стала весёлая, раскраснелась. Мы с ней залезли в палатку, и сразу обнявшись уснули. Как будто знали друг друга сто лет.
Санёк, кстати, в прошлые каникулы в горы ездил, значок «Альпинист СССР» получил. Вечерами травил байки про горные приключения. Рассказывал, что у них в лагере висел плакат: «Альпинизм — школа мужества», а кто-то фломастером приписал: «Туризм — школа замужества». Так и у нас, туристов-дикарей, всё и вышло.
Неделя пролетела, мы обугленные, обветренные, как матросы засобирались. Да и деньги, что с гастролей я привёз благополучно закончились. В эти дни я понял, что всё происходящее между нами раньше было лишь игрой. Настоящее происходило здесь и сейчас, в этом богом забытом ущелье с ручьём, под шум волн и крики чаек. И я оказался у неё первым, как она потом призналась дрожащим голосом. Извиняюсь за пошлость, но это было что-то большее — соединение душ.

Возвращались конечно через Анапу. Мы помахали Алёне дружно у скрипучих ворот с вензелями, она обернулась:
— Вы не уезжайте сразу. Сегодня ещё погуляем, а? Заночуете в той будке, в Малой бухте.

Она вышла в новеньком платье, по последней моде, в плетёных босоножках. Мы пошли гулять по Анапе, зашли в пельменную — на что-то более шикарное денег уже не хватало. Потом сидели с ней у фонтана, вспоминали неделю, проведённую в ущелье.
— Мы с мамой на вечернем метеоре в Сочи на экскурсию уезжаем, — вдруг сказала она.
— Класс, — ответил я. — У тебя приключения продолжаются.
А она чуть отодвинулась, поправила платье.
— Если хочешь, и у тебя продолжатся.
— Нет, — усмехнулся я. — Я с твоей мамашей не поеду. Думаю, ещё не время.
Она вздохнула, достала из сумочки грушу. Мы съели её на двоих.
— Знаешь, папа сразу не поверил в мою историю про поездку с подругой. Помнишь, нас ГАИшники останавливали? Это они ему доложили, какая у нас весёлая компания.
— Ну да! Он тебе выволочку устроил?
— Нет, ты что. Папа меня любит. Он даже маме ничего не говорил. Или говорил, а мне сказал что нет. Короче, ему скучно будет без нас. Приходи к нему в санаторий, он тебя ждать будет. Сказал ему интересно с современной молодёжью пообщаться.

Мы проводили Алёну до морского вокзала. Ну, не до самого, конечно, а до толпы у ворот, что ломилась на посадку. Там и попрощались наскоро, чмоки-чмоки — и всё.
А мне стало чертовски интересно, что же её папаша хочет мне сказать.

Ближе к вечеру погода испортилась, напялил потёртые в нужных местах джинсы, влез в кеды, достал полосатую рубашку. Небрежно накинул её поверх футболки и отправился.
Знакомый забор с коваными решётками. За узорами — будка, похожая на новенький, добротно покрашенный пивной ларёк.
Всё здесь серьёзно — К кому идёте? — спросил усатый человек в форме.
Я объяснил. Он глянул в мой паспорт, записал в большую книгу, высунул в узкое окошко руку:
— Вам туда, в генеральский дом, за кустами. Второй этаж, направо.
— А комната какая?
— Номер три. Направо с лестничной площадки, — терпеливо пояснил он.
Кипарисы стояли стеной, укрывая аллею. Мимо прохаживались модно одетые дамы: кто в юбке поверх купальника, те под китайскими зонтиками, кто в лохматых панамах, те в таких же джинсах, как у меня.

Дверь открыл статный, лысоватый мужчина, слегка похожий на Алёну.
— Здравствуйте, Игорь.
— Здравствуйте, — выдавил я натужно.
— Я Иван Иванович, — он протянул руку.
Я пожал её, ощущая себя болваном, которому вдруг явился сам Ленин. Попытался стянуть кеды, но он махнул рукой:
— Да не надо. Проходите.
Мы протопали по персидским коврам, на которые было страшно наступать. Из-за открытых дверей виднелись две спальни. «Интересно, в какой из них спит Алёна?» — Подумалось мне и что-то зашевелилось в душе и пониже.

Шлёпнула дверь холодильника, появилась бутылка коньяка, лимон и баночка икры. Такое бывало у родителей на Новый Год, не мог представить что буду есть икру просто так, без праздника. Иван Иванович налил по рюмке, перелил чуток, пятно растеклось по салфетке. Кажется, он уже был подшофе.
— Давайте, молодой человек, выпьем за добрый вечер.
Я чокнулся молча. Ну не говорить же ему наше студенческое: «Пусть они сдохнут!»

— Наверное, вы служили в армии? — спросил он, прожевав, и оглядел меня с ног до головы. Я не знаю, как он это определил.
— Да, в Умани, — ответил я просто.
— РВСН, значит, — предположил он, но так, будто и не сомневался.
Перед дембелем нас учили говорить, что мы служили на аэродроме, в пожарной части, и ничего не видели, кроме казармы и шлангов. На самом то деле я работал на второй площадке обслуживания. Однажды, в августовскую ночь нас подняли готовить к запуску не учебную, боевую ракету с боевым зарядом. Офицер от «головастиков» с дозиметром ходил вокруг. Так мы стояли неделю, пока наши танки входили в Чехословакию.
Я не стал всё это рассказывать. Просто кивнул и зачерпнул ложкой ещё икры. Глядя на это Иван Иванович картинно хлопнул себя по лбу, как тот мужик из «Дяди Вани», что мы смотрели с Алёной пару месяцев назад. Вот из-за таких жестов я и не люблю театры.
— Да ты голоден, наверное. Пойдём в столовую, — сказал он.

Я ожидал обычную столовку, а там — как в «Метрополе»: белые скатерти, рояль на подиуме. Зал был пуст, ужин уже закончился. Мне принесли половину жареного цыплёнка и салат. Иван Иванович бутылку-то с собой прихватил, и мы пару раз приложились. Он вообще сильно уже закосел и вспоминал молодость, пока я доедал. 
Я молчал, не перебивал. Оказывается он успел повоевать год на фронте, потом поступил на тот же юрфак, куда сейчас поступила Алёна. Тогда там было только для своих. Новость, как будто сейчас не так.
«Несвоих» валили на экзаменах. Проходной балл был пятнадцать, он набрал четырнадцать, за фронтовые заслуги добавили один, и его приняли, к удивлению деканата. Женился на скромнице из группы. Она была скромна и молчалива, потому что её родителей сослали по какому то «делу врачей». Потом, когда Хрущь их всех вытащил, им и должности вернули в министерстве, и квартиру на Фрунзенской. Так что у него всё путём пошло, как по маслу.

А ещё оказалось он на факультете в джазе лабал.
— Мне всего сорок шесть, думаешь, ты на много моложе? Всего на двадцать!
Они даже однажды с неграми сейшен отыграли. Друзья по музыке позвали, когда в Москве была большая тусовка, фестиваль в 1957 году. 
— Счас попробую вспомнить, — сказал он и пошёл к роялю.
Коньяк явно ударил ему в ноги, но клавишники, они-же когда накиряются, только лучше играют. Открыл крышку, тихонько потренькал себе под нос, а потом так лихо заиграл «Чу-Чу»!
Из джаза я это очень люблю. Подпел ему вначале:
...Есс! Есс! Есс!
Чувак скорей сыграй мне чу-чу!
Потом вспомнил ещё слова, подождал конца квадрата и врезал:

...Ая её бараю, чу-чу напевая!
Чу-ча, кукарача, буги, рокенрол!

Мужик, что курицу мне приносил, выглянул из двери с улыбающейся рожей. Иван Иваныч приказал ему принести наше бухло со стола.
— Ты уже на последнем курсе? — спросил он, когда мы выпили.
— Да. Был на практике в Протвино. Наверное, туда и распределят.
— У академиков тебе самое то. Там, если дело делаешь — всё прощают: и длинные патлы, и бороду. Даже в партию не гонят.
Он помолчал, а потом вдруг заговорил совершенно трезвым голосом:
— Чтобы не было лишних иллюзий...
Он покрутил пустую рюмку в руках, как будто не знал, что с ней делать.
— Я понимаю, тут всякие чувства, любовь-морковь...
И голос у него такой трезвый, как будто и не пил вовсе. 
—Так вот, — продолжает он, — вас всех, физиков, «Средмаш» под себя загребает, сам понимаешь. Тебе грозит хорошая работа, неплохая зарплата, но в закрытом городе, в тьму-тараканске, у чёрта на куличках.
Он стал загибать пальцы, перечисляя все мои недостатки, как будто я какой-то законченный: ...будешь ты невыездной, как прокажённый!... закончил он приговор.
Я смотрел на него, не понимая, к чему он клонит.
— Алёна будет в Москве, работать здесь. Ты — там.
— А что нужно сделать, чтобы у меня как у вас получилось? — спросил я.
— Для этого хотя бы начать комсомольским вожаком.
— Смеётесь? Меня однажды из комсомола чуть не выгнали.
Он усмехнулся и позвал официанта. Тот принёс авоську, в которую сложил сыр, банку ветчины, палку колбасы и бутылку коньяка.
— Ты хороший парень, ты мне нравишься, но не я выбираю... — проговорил Иван Иванович, уже заплетающимся языком.

Я вернулся на берег, где стояла машина. Санёк с Иркой обрадовались, разложили всё из авоськи прямо на камнях. А я был сыт и пить больше не мог.
...Папаша у неё, конечно, неплохой мужик. А может, просто взять Алёну и уехать в Протвино? Жить, работать... Они в гости приедут...
Ирка посмотрела на меня как на дурака:
— Ты правда не понял? Мамаша с папашей уже всё прикинули. У них другой вариант есть. Да и Алёнка твоя...

До меня дошло, резко как пощёчина. Всё вдруг стало чужим. Как будто у меня отняли всю жизнь, все книги, все фильмы, всю музыку. И Алёну тоже.
Я отвернулся к чуть светлеющей полосе горизонта над морем. Холодная, равнодушная реальность смотрела на меня чёрными глазами ночного неба. Некоторые это зовут мечтать под звёздами.