Орфей

Каждый хоть раз в жизни оглядывался на свою смерть

Вот и мой отец тоже

Только она всё равно его потом догнала, ударила, как зюзинская кровавая Маша, ножом в печень, сбросила в небесный коллектор и равнодушно зевнула

А ведь когда-то не обратил бы на такую внимания

Баб, что ли, мало

Хотя после развода он на всех обращал, презервативы держал в верхнем ящике шкафа, много пил, женщин своих вряд ли запоминал, три раза становился банкротом, ругал маму

Иногда вспоминаю, как зашла к нему, не предупредив: в прихожей розовые босоножки, он пьяно пятится, не пускает дальше и говорит: «Надя, нет, не надо»

А мне до сих пор слышится: «Надя, выведи меня из этого ада»

Никогда не видела своего Орфея

То ли поет где-то в другом месте, то ли утонул в Стиксе, может, Церберу не понравился или стал банкротом

Но мне всё еще снится, как лежит кто-то рядом, сильный и мускусный, жарко дышит в мой линялый затылок

Каждый раз думаю, что надо бы повернуться, и не чувствую ничего

Вы кровь сдавали?

Я притворяюсь другом детства, крепко держу себя за руку и, не оборачиваясь, голосом отца спрашиваю: «Идешь?»

Оказывается, сахар, попадая в мой организм, ершится, как злой подросток, не может договориться с еле заметной мембраной, не хочет идти в клетки, заквашивает мне кровь

Теперь даже мои тексты пахнут чем-то навязчиво-сладким, и мне хочется впиться зубами в их морфемно-зефирную мякоть, набрать полный рот этих необработанных инсулином финиковых фонем 

А потом наесться суффиксами и приставками, обнять тень Орфея и выбросить, наконец, эти чужие босоножки