Рыбка 3

Госпожа Нормальный Президент была прекрасна в гневе. Её глаза горели, волосы торчали в разные стороны, высокая грудь вздымалась, а маленький алый ротик с пухлыми губками произносил грозные и страстные слова:

— Почему всякая космическая перхоть знает, что мы обитаем в четырехмерном духовно-интеллектуальном пространстве, а мы не знаем?.

Министры начали отвечать одновременно.

— Ну, мы не то чтобы не знаем..

— Последние замеры показали..

— Это смотря что понимать под..

— Вчера, значит, захожу в магазин..

Но всех перекрыл мощный голос Сторожевского.

— А мы и не обитаем! — сказал он, расставив ноги и заложив руки за спину.

Глава государства посмотрела на него с ненавистью.

— Да, совсем забыла, — сказала она. — Вы, Петр Петрович, и ваши сержанты награждаетесь медалями «За победу».

Все официально похлопали.

— Зачетная получилась футурама, — хихикнул Министр Культуры.

— Из вашего жалованья будет вычтена стоимость израсходованных боеприпасов, — добавила строгая начальница, — можно было и холодным оружием обойтись.

— Уже перечислили, — заверил генерал.

— Они передали государству права на клип «Война миров», смонтированный из видеозаписи событий, — уточнил Министр Финансов.

Впечатлительная женщина поднесла руку к горлу и блокировала рвотный позыв.

— О чем вы начали говорить? — обратилась она к Министру Физики.

— Духовно-интеллектуальное пространство более чем трехмерное по определению, — начал тот, — в нем мы не обязаны опираться на трехмерную пространственную модель и часто используем фигуры большей мерности, например, бутылку Кляйна, полость которой на дне выгибается на другую сторону, подымется к горлышку и входит в него...

— Я знаю, что такое бутылка Кляйна, — нервно перебила грамотная женщина, — остальные могут погуглить.

— Эта форма возможна только в четырехмерном пространстве, в трехмерном она не воспроизводима без нарушения герметичности сосуда. В смысловом же пространстве она естественна. Вспомним, хотя бы пушкинское «Итак, я жил тогда в Одессе...». В финале романа мы подходим к ситуации, когда началась работа над ним, мы входим в его начало. Получается, мы читали о подготовке к написанию романа, о времени, когда самого написанного еще не было и процесс только вот-вот должен начаться, хотя в нашем восприятии он уже завершился.

— Обычный прием — и мемуары так пишутся, — заметил Министр Спорта.

— Мемуары пишутся не об истории написания мемуаров, сюжет не концентрируется на точке начала работы над ними. Персонажи мемуаров, отметившись в них, разбредаются по нишам действительности, а персонажи романа устремлены к горлышку — моменту, когда что-то произойдет и... они станут персонажами романа. Романное время зацикливается, превращается в движение по кругу, от чего роман только выигрывает, приобретает дополнительную мерность — мы угадываем, что было до Одессы, в Одессе, что протиснулось на передний план текста, что укрылось в различных уголках и складках его структуры. Мы можем...

— Несомненно! — подтвердила начальница.

— В общем, — сказал, покраснев, министр, — мы выделываем такие четырехмерные фигуры в мышлении и говорении на каждом шагу, а систематизируем их почему-то всегда по трехмерным образцам. Поэтому наша наука — говно.

— Речь не о науке, — сказал Министр Науки, — хотя с точки зрения оной упомянутые фигуры могут быть не только четырехмерными, но и пятимерными, шестимерными и так далее. Речь об укоренившейся в народе привычке к говномыслию.

— Ага, поэтому он меня и избрал, — сказала, глядя ему прямо в глаза, глава демократического государства.

Министр Науки покраснел.

— А не фейк ли это? — спросил, хитро прищурившись, Министр Внутренних Дел. — Может быть, космические враги специально так настроили свои стрелятельные аппараты, чтобы пули, снаряды, лучи при подлете к нам меняли свою траекторию и теряли убойную силу? Может быть, они хотели закинуть в наше сознание идею четырехмерности и свергнуть власть в стране?

Все поежились от отвращения.

— Не фейк, — сказал Министр Пограничных Войск. — На границе с Подлым Иностранным Государством имел место подобный инцидент. Наш солдат, получив увольнительную, пошел в их города и села читать на площадях Пушкина, и с ним происходило то же самое — пидарская военная техника была против него бессильна, много ее полегло.

— Почему мне не доложили?

Министр виновато пожал плечами.

— Не хотели вас беспокоить, вы тогда на Пушкинской конференции были. Скинулись всей заставой, заплатили штраф за интервенцию, солдата наградили и в учебку отправили, за повторение его подвига пригрозили депортацией. Конфликт замяли.

— А вы что думаете? — неожиданно спросила госпожа Нормальный Президент Сторожевского.

— Разрешите... — Петр Петрович достал большую электронную сигарету и устроил плотную дымовую завесу в радиусе семи метров. Когда пар рассеялся, он ответил: — Я думаю: каких врагов должно смутить лицо Руслана? Воскресив витязя, Финн говорит ему:

Возьми заветное кольцо,
Коснися им чела Людмилы,
И тайных чар исчезнут силы,
Врагов смутит твое лицо,
Настанет мир, погибнет злоба.
Достойны счастья будьте оба!

Дело будет происходить в палатах князя Владимира, кто из присутствующих — враги Руслана?

Все задумались.

— Это аллегория такая? — первая очнулась госпожа Нормальный Президент.

— Что касается текущей темы, то о ней и думать нечего, — продолжил Сторожевский, — обитать в четырехмерном или четырнадцатимерном духовно-интеллектуальном пространстве мы начнем, когда научимся читать Пушкина. А пока мы у его дверей только топчемся, даже толком постучаться боимся.

Тут не поспоришь, согласились все.

— А как же дефекты траектории и убойной силы? — спросила дотошная женщина.

— Пространство, в которое мы должны войти, огораживает нас от мира. Мы еще не вошли, а оно уже нас бережет, значит надеется на нас. Вот такой парадокс.

— В подъезд вошли, а в квартиру еще нет, — пояснил Министр Внутренних Дел.

Ответ удовлетворил почти всех.

Неудовлетворенная повернулась к дивану, на котором мирно сопела сытая Кира.

— Извините, — разбудила она девушку, — неопубликованное произведение, которое вы собираетесь предъявить, оно точно не из другого измерения?

— Вицесемантический подход предполагает, — начала бубнить та, с трудом продирая глаза, — что возможные сюжетные линии не просто сменяют одна другую или переплетаются друг с другом, а существуют все здесь и сейчас одновременно и как бы по отдельности. Они образуют в совокупности динамическую смысловую фигуру, о какой-то особой мерности которой есть смысл говорить только в том случае, если нам удастся охватить их все и/или определить общий конструктивный принцип их сосуществования.

Все поняли, что получили ответ на все главные вопросы жизни.

 

— Нам тут напомнили, что мы сегодня должны услышать нечто ранее не опубликованное, — начал издалека Грунтик.

— Всякое бывает, — сказала Кира, разглядывая надкушенное яблоко. На столике ее ждали фрукты, черемуховый торт и чай каркадэ.

— Но если даже не услышим, думаю, никто не посчитает, что потерял время зря, придя на наше представление.

— Это мы еще посмотрим! — выкрикнул с места Михалыч. — Разъебашим все на хуй, если что не так пойдет!

Никто почему-то не высказал бунтовщику порицания.

Грунтик изобразил нравоучительную пантомиму на тему «взятие Бастилии», но аплодисментов не снискал. Он обратился к Кире:

— Итак, мы имеем набор «понятийных форм», из которых складываются различные сюжетные модели — от банального расставания со знакомой барышней к разнокалиберной любовной драме и чуть ли не до библейского потопа.

— А еще ЛГ может жалеть свой текст, то есть все эти перечисленные образы, так как их содержание, связанное с имеющими какое-то особое значение ножкой и локоном, осталось недостаточно ясно выражено. Гнева супруги опасался, или цензурных препятствий.

— Читателей может еще жалеть, что они его не понимают, — почесал затылок Грунтик. — И зачем вкорячивать это все в два катрена?

— Игра такая.

— Какая?

— Ты про набор форм говорил...

— Лего?

— Ты бы согласился жениться на страшной толстухе из-за проигрыша в лего?

— Карты!.. Погоди тут записка была, показалось, скучная... «Первые два стиха представляют собой отчетливые оппозиции: городу пышному противопоставляется город бедный, духу неволи — стройный вид». Карта бьет карту!

— Да.

— «В третьем стихе оппозиция скрытая: свод небес — водная гладь». Похоже, кто-то выкладывает туза.

— Ага, похоже.

— Нас спрашивают: «Есть ли признаки оппозиции в четвертом стихе — “Скука, холод и гранит”?» Мы отвечаем: здесь представлены карты, которые были на руках проигравшего игрока.

Кира подняла большой палец вверх.

— А дальше? — спросила со своего места Никитична.

— Дальше слово переходит победителю, — сказала Кира, — он высказывает ироничное сожаление проигравшему, намекая на то, чего тот лишился — своей возлюбленной.

— Ножка и локон похожи на карточные значки, нижний и верхний, — заметил Грунтик.

— Это был один из карточных сюжетов, — сказала Кира. — Возможны и другие, например, в начале второго четверостишия может иметься в виду пауза перед завершающим ходом сильной картой, допустим, дамой в фараоне.

— Я об этом писал! — выкрикнул щуплый очкарик.

— О чем? — живо заинтересовалась Кира.

— О том, что во втором катрене речь переходит к другому лицу!

— Они не читают наши записки! — проревел на весь зал Михалыч.

Грунтик суетливо перебирал записки под недовольный гул зала.

— А, вот: «Не кажется ли вам, что мы имеем дело со стилистически артикулированными голосами? В первом четверостишии слышен голос скептика (допустим, Онегина), во втором — оптимиста (Ленского). Либо (при смене интонации) — поэта-декламатора (Ленского) в первом, прозаика-эпикурейца (Онегина) во втором. Либо — героя-мужчину в первом, героиню, намекающую на саму себя, во втором (о себе, напомню, в третьем лице говорит Татьяна: “Не правда ль, вам была не новость невинной девушки любовь”).

Расклад по двустишиям будет такой: ритор в первом, меланхоличный элегик во втором, иронический прозаик в третьем, поэт-сентименталист в четвертом».

— Четвертый откуда? — насмешливо спросил Грунтик. — Последние четыре стиха на одной ноте.

— Выделению четвертого способствует неопределенность предикатива «жаль», — пояснил очкарик. — Из-за этой неопределенности создается впечатление, что мотивировку в последний момент подменили или преподнесли не в той форме, какую предполагал субъект третьего двустишия. Третьего выступающего как будто перебивает четвертый.

— Они не понимают, что мы пишем! — взревел Михалыч.

Госпожа Нормальный Президент что-то шепнула на ухо сценаристу и тот затрясся от смеха.

— Вот тебе и игроки за карточным столом! — сказала Кира Грунтику.

— Ага, сразу стало все понятно, — Грунтик мастерски изобразил умалишенного, но зал даже не улыбнулся.

С места поднялась Никитична.

— Золотая рыбка — символ выигрыша, — начала она громким старческим голосом, — рыбак вытягивает выигрышную карту и, можно сказать, ловит судьбу за хвост — приманивает ее скромностью своих запросов. Так, по крайней мере, думает рыбак, или его старуха, это неважно. Но рыбка тоже не лыком шита, она исполняет его желания только потому, что знает конец: выигрыш рыбака неизбежно обнулится — погода становится все хуже и скоро грянет катастрофа. В сказке не говорится, что терем разрушило наводнение, но на то она и сказка, чтобы привирать, в действительности все было прозаичнее.

Старушка задумалась.

— Выруливай на актуальный текст, Никитична! — подсказали ей.

— В актуальном тексте у нас колода мотивов (город, деревня, пышность, богатство, бедность, дух, неволя, стройность, вид и так далее). Кто ее тасует и сдает? Допустим, Демиург. Мы видим сам момент сдачи, но не сразу видим, как карты ложатся на стол: они в самом начале фокусническим образом раздваиваются — на жалость и сожаление, два разных чувства, объединения которых в одно мы так ждем от высших сил: они должны чувствовать то же, что и мы, и не желать с нами расставаться. Пардон за религиозную лирику. Так или иначе, роковое раздвоение происходит. «Жаль», напомню, — смысловой центр данного высказывания, предикат главного предложения, до него идет обращение к городу, после — придаточное предложение про ножку и локон. Собственно, это единственное, что мы точно знаем про нашего ЛГ, — ему жаль! Но и это его «жаль» — кот Шредингера!

— Черемуховый торт они, блядь, едят! Нет, ты глянь на них! — взывал Михалыч к народу. — Сейчас трахаться на сцене начнут!

— Но это живой кот! В обоих случаях — живой! — продолжала Никитична. — Тем более живой, что нам непонятно, какое на самом деле он чувство. Нам приходится тестировать оба — жалость и сожаление. Нам приходится их чувствовать! Но по отношению к кому или чему? И вот здесь карты уже не просто раздваиваются, а размножаются — неисчислимое количество раскладов, судеб. Итог которых всегда один — холод и гранит. А ведь сказка предупреждала — не выиграет никто. Рыбка приплывала, чтобы мы часом не пропустили кульминацию, не проспали ее в своей землянке, чтобы трамплинчик нам организовать! Чтобы мы на волне, так сказать...

— Не отвлекайся, Никитична!

— Короче, перед нами выполненная из карточных домиков духовно-топографическая карта города. Напомню, карты у нас — переливающиеся, это мотивы из колоды, которую сдает «допустим, Демиург»...

— Что это они там делают? — спросил Михалыч.

Кира и Грунтик, чуть ли не спиной повернувшись к залу, беседовали о чем-то своем.

Зал затаился, вслушиваясь в их голоса.

— Типа это только один из раскладов и подразумевается, что они могут быть разные? — почесал затылок Грунтик. — Ну, а если тогда так?

Ходит маленькая ножка,
Дух неволи, стройный вид,
Всё же мне вас жаль немножко,
Скука, холод и гранит -

Вьётся локон золотой.
Город пышный, город бедный.
Потому что здесь порой
Свод небес зелёно-бледный.

Бред же!

— Почему бред? — возразила Кира. — В первом катрене — Наполеон, размышляющий двинуть или не двинуть войска на Санкт-Петербург, а во втором — Александр I с его характерными золотыми локонами, укрывающийся в северной столице и ожидающий нашествия, которое напоминает ему наводнение.

В стихотворении «В начале жизни школу помню я» тоже два эти перца есть:

Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой -
Был гневен, полон гордости ужасной,
И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал —
Волшебный демон — лживый, но прекрасный...

— Дельфийский идол — Наполеон? — усомнился Грунтик.

— Льстецы и льстихи сравнивали его с Апполоном в молодости, ничего так был, а когда пошел войной на Европу и Россию, сравнивали уже с библейским Аполлионом, ангелом бездны Аваддоном то есть — «имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион» (Откр. 9:11). Поэты и богословы, разумеется, часто сближали и даже отождествляли Аполлиона и Апполона.

— Ну хорошо. А если так?

Дух неволи, стройный вид,
Город пышный, город бедный.
Скука, холод и гранит -
Свод небес зелёно-бледный.
Вьётся локон золотой.
Ходит маленькая ножка,
Потому что здесь порой
Всё же мне вас жаль немножко.

Вот это не бред, тут все четко!

— Смена очередности мужской и женской рифм делает этот вариант более «позитивным» по сравнению с начальным раскладом; в каждом четном стихе уже не подытоживающая предыдущий стих сентенция, а иллюстрация к нечетному, как бы расширяющая его пространство, намечающая перспективу развития и экспансии.

— Зелено-бледный свод — про наводнение, которое поглотит бездушный город?

— Скорее про болотистую метафизическую перспективу.

— Кстати, в этом варианте практически нет противоречий.

— Здесь речь ведется как будто от имени Бога-Творца, скрашивающего холодную и скучную жизнь города обладательницей ножки и локона.

— Демиурга! — громко подсказал ухмыляющийся Михалыч.

Кира и Грунтик обернулись. Последний тут же изобразил пантомиму на тему «Застигнутые врасплох вражеские шпионы». Зал остался равнодушен.

Кира зевнула, потянулась, встала с дивана, сделала несколько шагов к публике и зачитала нараспев:

Свод небес зелёно-бледный,
Скука, холод и гранит —
Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Ходит маленькая ножка,
Вьётся локон золотой.
Всё же мне вас жаль немножко,
Потому что здесь порой...

Зачитанный текст тут же высветился на большом экране.

Зал впал в оцепенение.

— Это оно? — спросила госпожа Нормальный Президент.

Кира кивнула и неспеша вернулась к черемуховому торту.

На задних рядах раздались бурные аплодисменты Сторожевского, но никто его не поддержал.

— Кольцевая композиция штоль? — спросила Никитична.

— Да, открытый финал возвращает к первому стиху, в котором небо отождествляется с водным пространством, знаменуя перманентную угрозу наводнения, — пояснил щуплый очкарик.

— Вспоминаются последние строки вступления к «Медному всаднику», — неожиданно заявил сценарист: -

Была ужасная пора,
Об ней свежо воспоминанье...
Об ней, друзья мои, для вас
Начну свое повествованье.
Печален будет мой рассказ.

Зал усердно вглядывался в текст с предложенного ракурса.

— А где рыбка? — хохотнул Михалыч.

Зал осторожно загоготал.

— А ты приглядись, — посоветовала Кира.

— У рыбок ног не бывает! — продолжил паясничать Михалыч.

— В Википедии вычитал? — парировала Кира.

Зал продолжал осторожно гоготать.

— Я понял! — воскликнул Грунтик. — От лица рыбки ведется повествование! Она смотрит снизу, из морских глубин, поэтому свод небес зелено-бледный. А город она знает потому, что он регулярно уходит под воду — успела изучить и пышные, и бедные кварталы. Маленькая ножка — символ бессилия горожан перед природной стихией, они даже убежать никуда не успеют. Еще может быть, это о сочувствии рыбки к малым сим. И сама рыбка маленькая, возможно поэтому выхватывает взором соразмерные предметы. Локон золотой — символ любви, но возможно — и жажды обогащения, главной страсти горожан.

Зал впал в напряженную задумчивость. Казалось, все вспомнили, что рыбка, помимо прочего, символ молчания.

Михалыч распростер руки и громко зевнул. Его никто не поддержал.

— А не разъебашить ли все на хуй?! — обратился он к аудитории. — А что? Круто же будет! Неожиданный поворот сюжета!

— Погоди, подумать надо, — осадили его.

И тут госпожа Нормальный Президент не выдержала:

— Подумать им надо, блядь! Подумать! Мудачье говноголовое, уебаны блядские! Хуй с вами путнее измерение откроешь! Страна Пушкина, еб твою мать! Космические мудазвоны, летают, блядь, смеются над нами! Научите нас читать, научите нас читать, а то нам наших блядских удовольствий мало, мы хотим с Пушкиным в джакузи на брудершафт своего космического Канта шпилить! Какой там на хуй научите! Учителя пиздоголовые! Одна поебень на уме! Вот же, блядь, оно — лежит бесплатно, бери, учись, не работай, Илья Ильич давно все за всех делает! Только учись, читай, обсуждай, осваивай новые измерения. Какое там! Нажрутся овсяного печенья, шоколадного статута наебашатся и давай всякую хуйню пиздеть, уебаны тупорылые! Вы, блядь, когда-нибудь думали, блядь, почему в пушкинских произведениях так много смысловых граней? Ага, подумают они, как же! Пусть космические мудазвоны думают, а когда придумают, прилетят и расскажут. Придумают они — хуй там плакал! Надо, блядь, знать историю своей Родины! Всех этих екатерин, александров, наполеонов, дантесов, аракчеевых злоебучих! Всех! Жрать то же говно, что и они, тем же геморроем мучаться, тем же ублюдкам жопы лизать, те же морды бить, ту же музыку слушать. Надо, блядь, держать в себе культурную память поколений как одно целое! Понятно? А вы держите?! Куда вы, суки, денетесь! Ясен хуй, держите! А используете вы ее для освоения новых измерений? Хуй там плакал, дебилы жопоголовые! Надо, блядь, не просто читать и в коменты поглядывать, надо, блядь, читать, используя структурный анализ! Кто из вас, используя структурный анализ, обошел текст сто раз и заорал, как будто ему в жопу хуй всадили: вот оно, блядь! Эврика! Заходи, Родина, начинается новый этап человеческой эволюции! Да здравствует Новое Человечество! Пизда пришла космическому мудазвонству! Кто?.. Никто! Мудачье говноголовое, уебаны блядские! Подумать им надо, блядь!