Дыра

До нового года оставалось несколько дней, а папа всё ещё не вернулся из командировки. 
 
К полудню столбик термометра за окном, лениво поднявшись до отметки «минус пятнадцать», решил там задержаться. Вернувшись из школы, я помог выгулять морозоустойчивых младших братьев, и они, усталые, полураздетые, завалились поспать. Обычно, пользуясь этим недолгим тихим часом, я читал, лёжа на кровати, но в этот раз сосредоточиться на книге не смог. 
 
Вместо чтения я прислонился лбом к холодному стеклу и наблюдал, как внизу спешили куда-то люди, сгорбленные под тяжестью покупок или налегке, молодые и пожилые, сосредоточенные и стремительные — всех их без разбору настигала вьюга, насмешливо, горстями швыряла в лица тысячи острых снежинок, кусала за белеющие носы. Дома же от батарей и братьев расходилось сонное тепло, и вновь присоединяться к заоконной круговерти решительно не хотелось. 
 
Однако ближе к вечеру мама объявила, что в их институте задерживают зарплату, а папина командировка затянулась, и он может не успеть вернуться домой к Новому году. Так что сейчас мы отправимся к Черняховскому. 
 
Я не понял, зачем ехать к Черняховскому без отца, ведь маме этот папин друг никогда не нравился. Черняховский сошёлся с отцом на почве интереса к восточным единоборствам — в студенчестве они занимались карате. Несмотря на то, что Черняховский вечерами в одном школьном спортзале вёл секцию ушу и назывался «сенсеем», авторитет его как мастера был в моих глазах невелик: в отличие от папы, широкоплечего добродушного здоровяка с кулаками размерами с арбузы, Черняховский был щупл, рыж и подозрительно картавил, рассуждая о «сосредоточении энергии ци». 
 
Пока я помогал упаковывать меньших братьев в шубы и душить для надёжности шарфами, мама объяснила, что Черняховский занял у папы крупную сумму для покупки дома и под разными предлогами тянул с возвратом, а теперь на эти деньги можно обзавестись разве что холодильником. 
 
Представление о ценности дензнаков у меня тогда было смутное: всё необходимое появлялось в доме как бы само по себе. Да и в нашей маленькой «Бирюсе» всегда находилось вкусненькое, так что второй холодильник точно был ни к чему. 
 
Но раз мама сказала, что нужно ехать, значит, нужно. От меня возражений не последовало — с мамой вообще лучше было не спорить, а братья и вовсе предстоящую вылазку сочли за увлекательное приключение, и мы выдвинулись в стремительно надвигающиеся сумерки. 
 
Наш табор пересадками с окраины добрался до частного сектора, который тогда в Кемерово был совсем близко к центру. Мы с мамой волокли моих весело упиравшихся братьев по узким заснеженным тропинкам мимо мрачных заборов под лай невидимых псов. Мама была настроена решительно. Наперекор сгущавшейся тьме загорались фонари. Ветер совсем утих, и снег падал крупными вкусными хлопьями на высунутые детские языки. 
 
Черняховский держался уверенно и, наверное, нагло. Мама прошла в дом, а нам не предложили даже разуться, мы с братьями остались в прихожей. Миниатюрная конопатая жена Черняховского, когда-то любезничавшая с нами, на этот раз только выглянула с таким же рыжим младенцем на руках — цыкнуть, чтоб не шумели, — и тут же скрылась. Пока за ней не захлопнулась дверь, я успел заметить в зале наряженную ёлку, показавшуюся мне огромной и пышной. Скрывшись за узорчатым стеклом, ёлка превратилась в бесформенное, поблёскивающее пестро-зелёное пятно. Пытаясь уловить носом ускользающий аромат хвои, я думал, что это очень странно — Новый год уже совсем близко, а свою ёлку мы так и не поставили. 
 
Для меня минуты ожидания тянулись не по-праздничному уныло, а вот мои подопечные скучать не привыкли. Утихомиривая братьев, устроивших яростное фехтование на обувных ложках, я тщетно пытался разобрать голоса, доносившиеся из глубины дома. Было тревожно и душно. 
 
 
 
Путь обратно запомнился смутно. Было уже темно, и я утомился подгонять сонную малышню. Снег повалил так, что, казалось, мы шли на ощупь. Мама, как всегда, красивая и спокойная, в результаты переговоров нас не посвящала. Но главное — мы направлялись домой, что после ожидания в чужой прихожей само по себе было прекрасным. 
 
Догадываюсь, что Черняховский всё же отдал часть денег, но совсем немного. По маминой просьбе я обошёл соседей и раздобыл немного продуктов — с задержками зарплаты сталкивались почти все, и взаимовыручка считалась нормой. Позже мама послала меня докупить недостающее в магазин через дорогу — универсам c венгерским названием «Ноград». Загрузив сумку, я вышел на спрессованный грязный снег под козырьком, и там меня окружили фигуры. 
 
Местных Шалготарьянских пацанов я знал, и они знали меня. Местные меня бы не тронули, но мне не повезло столкнуться с пришлыми. Шансов у меня не было. По лицу бить не стали: один отвлёк, другой коротко ударил поддых. Когда я смог разогнуться, шпана исчезла. Сдача из кармана исчезла тоже. С продуктами повезло — они упали в сугроб и уцелели. Подобрав сумку, я покорно слился с безучастной серой толпой, молчаливо огибавшей место моего позора. 
 
Дома мама заставила меня задрать свитер, осмотрела, вздохнула и ушла на кухню. Нет, голод нам не грозил, но вот из угла, в котором в канун Нового года неизменно красовалась нарядная ёлка, на меня укоризненно взирал полый красноносый Дед Мороз из белого пластика. Дед пустовал — традиционных конфет внутри не было. Братцы застыли на диване, уставившись в телевизор. «Я не халявщик», — гордо заявлял сомнительного вида тип в ящике. Мне почему-то стало стыдно — и за этого типа, и за Черняховского, и за своё поражение в неравном столкновении. Очевидно, я не сумел должным образом сосредоточить энергию ци. 
 
Я погасил в комнате свет и встал у окна. Как всё-таки весело было на улице в предновогоднюю пору! Малышня уже давно сидела по тёплым квартирам, но облитую крашеной водой горку плотно облепили ребята постарше — кто-то скатывался вниз по ледяному склону, другие увлечённо играли в царя горы, не боясь расшибиться о твердые комки, обрамлявшие спуск. И даже там, внизу, была своя ёлка, недавно установленная ворчливым дворником. Горку для детворы организовал он же: пригнал откуда-то самосвал снега, оформил, уплотнил, раскрасил, то и дело беззлобно поругиваясь на помогавших ему пацанов. Дворовая ёлка, составленная из отдельных веток, подобранных, очевидно, на базаре, была украшена и выглядела нарядно, по-настоящему. 
 
Нет, Новый год без ёлки — это не дело! 
 
Я щёлкнул выключателем и обозрел свои пожитки. Ничего из того, что было в моём распоряжении, не являлось ценным в общепринятом смысле. Сдать отцовские гири на металлолом? Слава пионерии, тогда я уже осознавал, что у папиного добродушия имелись неиллюзорные границы. Стащить мамину банку с медицинским спиртом из кухонного шкафа и предложить дворнику её купить? Я глянул ещё раз в окно. Дворник заметно покачивался, хотя и опирался на свою верную лопату, а карман его телогрейки предательски оттопыривался. Нет, расстраивать маму было явно поздно. Но вид раскрасневшегося, изрыгавшего на морозе пар дворника всё-таки натолкнул меня на идею. 
 
Недолго думая, я достал из ящика стола конверт и вновь засобирался на улицу. Пришлось снять с вешалки пальто, из которого я уже вырос, — пуховик перепачкался в результате стычки с «гастролёрами». Пальто это, доставшееся по наследству от родственников, в прошлую зиму мне жутко нравилось. Теперь же мои тощие руки, вытянувшиеся за лето, смешно торчали из рукавов. Вылетев из подъезда, я практически бегом, чтобы не замёрзнуть, припустил к дому одноклассника Лёхи, увлекавшегося марками. 
 
Папа вёл переписку с коллегами из Болгарии. А Болгария — какая-никакая, но уже заграница, и эти необычные марки с конвертов особенно ценились. Я старательно отпаривал их и собирал в альбом, которым я в школе не хвастался, однако немногим близким друзьям, добиравшимся до нашего дома на неспокойной окраине, свою коллекцию показывал. 
 
Лёхе про мои редкие марки кто-то разболтал, и это его бесило — он привык, что у него было всё, и самое лучшее: приставка, шмотки, ежегодная поездка на море. А вот марок, как у меня, его отчим достать не мог. Следовало признать — Лёхина коллекция была куда внушительнее моей. У него имелись полные комплекты различных серий — про космос, с маршалами Советского Союза, какими-то революционерами и много чего ещё. «Монгол Шуудан», конечно, тоже был, и даже кое-какие старые советские марки двадцатых годов — но болгарских не было. И это не давало Лёхе покоя. Он просил поменяться, предлагал выкупить, но расставаться с марками мне не хотелось. И особенно не хотелось, чтобы мои трофеи достались именно Лёхе — было время, когда он постоянно пытался задеть меня в школе, поддразнивая, впрочем, без особого успеха: я не смущался донашивать севшие папины свитера и мамины кроссовки, а придраться к чему-то другому Лёхе не хватало фантазии. Слишком неуклюжими получались его «подколы», да и среди наших пацанов было не принято так много внимания уделять чужой одежде. У девчонок дела обстояли, увы, по-другому — из-за нарядов и косметики могли разыгрываться настоящие драмы, и неспособных «модно» одеться травили. 
 
В мальчишеской же среде Лёху, если он зарывался, неизменно ставили на место — и мне было вовсе необязательно делать это самому. Даже самые «мажористые» одноклассники не спешили принимать Лёхину сторону. Кроме того, между нами произошёл инцидент, когда Лёха, окончательно зарвавшись, попытался меня ударить и получил двойку в челюсть, которую я ему выдал тогда на автомате, даже не успев подумать. Одной из наших с отцом любимых домашних забав был шутливый спарринг в перчатках, но если пробить папину защиту для меня было нереально, то отработанных навыков оказалось более чем достаточно, чтобы уронить на задницу такого, хоть и долговязого, но хилого дрища. С тех пор Лёха от меня отстал, но обиду наверняка затаил. 
 
Но всё это было не важно. Скользя по заледенелым тропинкам, я точно знал, что Лёха не упустит возможности получить мои болгарские марки. А я смогу назначить за них цену, равную стоимости ёлки. Хоть и слабо представлял, сколько стоило нужное мне дерево. 
 
Пытаясь разогреть пальцы, я шевелил ими в карманах и, уже нажав кнопку голосистого звонка на Лёхиной двери, вдруг осознал, что конверт с марками мне под пальцами не попадался. А ведь я точно положил его в карман. 
 
Лёха появился на пороге, пытаясь держаться ко мне правой стороной, тогда как слева на его лице мелькнуло красное. Из квартиры пахнуло куревом, елкой, и почему-то кислятиной. Я невольно поморщился. 
 
— Чего тебе? — вместо приветствия процедил одноклассник. 
 
Я судорожно шарил в дыре, которую обнаружил в подкладке пальто, и только раздирал её ещё глубже. 
 
— Ну, давай быстрее, тормоз что ли? 
 
Наконец я нащупал и вытянул на свет нечто, что оказалось не конвертом с марками, а купюрой. Мы с Лёхой с удивлением воззрились на неё. Купюра выглядела солидно, но на Лёху впечатления не произвела. В смрадном полумраке за его спиной кто-то хрипло, басовито то ли хохотнул, то ли закашлялся. 
 
— Нафига ты это мне принёс? — брезгливо спросил Лёха, сверкнув опухшими глазами, и я понял, что он, должно быть, недавно плакал. 
 
Отчим периодически его поколачивал. 
 
— Это не то. На, держи! — я всё-таки нашёл в подкладке конвертик и, больше не колеблясь, вручил его Лёхе: — С наступающим! 
 
Пока Лёха недоверчиво разглядывал марки, я уже летел вниз по лестнице. 
 
 
 
Дома мы с мамой извлекли из дыры в подкладке ещё одну неведомо когда застрявшую там купюру. Вдохновлённые находкой, мы обшарили всю одежду в доме и были вознаграждены — обнаружились ещё монетки в папином пиджаке и в карманах моей старой школьной формы. 
 
А папа всё-таки успел вернуться к Новому году. Братья, вопя от восторга, взгромоздились на него, едва позволив перешагнуть порог. Мама улыбалась так, как она улыбалась только когда все были дома. Я гордо продемонстрировал выбранную нами ёлку, уже наряженную, хоть и немного кособокую, прикрепленную к крестовине над банкой с водой. Папа тут же переделал крепление по-своему, и оказалось, что ёлка очень даже стройная и пушистая. Загляденье, а не ёлка! Дед Мороз в обрамлении ваты довольно щурился из-под иголок, наполненный конфетами. 
 
Пока расставляли привезённую папой новосибирскую пепси-колу, заменившую взрослым дефицитное шампанское, накрывали на стол и рассматривали гостинцы, по ящику начался рекламный сюжет местного телевидения про талантливого бизнесмена Черняховского и его перспективные проекты на благо города. Черняховский привычно картавил, но звучал убедительно. 
 
Я тихонько переключил канал, от греха подальше.