Сафонова и софоны

Сафонова вытянула ноги и блаженно вздохнула. Клубничная маргарита клубилась в венах, напряжение улетучивалось и капельками оседало на медной гарнитуре ванны. Круглолицый кот Шустик, Шакарим, был на посту: возвышаясь с туалетного бачка, он строго смотрел на Сафонову с её гелевой маской и подмокшей книгой, как ареопаг на белопенную Фрину.

Стоиком Шустик не был, а был прожжённым гедонистом, ел только консервы с тунцовым желе и проводил свои дни, нежа усталые суставы в меховой кроватке и глядя на улицу. И всяческое неодобрение его, знала Сафонова, было всего лишь позой. 

— Сафонова, — позвал Шустик с мяучащим акцентом. 
Ему пришлось повториться несколько раз, прежде чем Сафонова приподняла распухшую маску пальцем, чтобы поискать источник звука. 
— Шустик, ты что ли? 
— Я, Сафонова, — сказал котик, не меняя выражения мордочки. 
— Ну ты даёшь, — покачала головой Сафонова и опустила маску.

Шустик переступил лапками на своём фарфоровом пьедестале. 
— Сафоноваа!
— Да что ж такое, — женщина даже присела в ванне. Ноги пришлось опустить в воду, которая уже начала остывать. 
— Тебе что, неинтересно, что я кот и разговариваю? — спросил кот. Его мягкие ушки накрывали голову двумя смешными шапочками по углам. 
Был вечер пятницы, и Сафонова не смогла мобилизовать выработанный офисом досуха социальный интерфейс. В голове шумело, коктейльное тепло поднималось от шеи вверх. 
— Неинтересно, — буркнула она и сползла вниз, скрыв лицо под пеной. 
— Зря ты так. Ведь я не просто котик. Я инопланетная жизнь, Сафонова. 
— Земельная ты жизнь, — плеснула Сафонова. — Земляная? С Земли, короче. Земеля. 
— А вот и нет, — сказал котик и пошагал лапками. — Земельный был Шустик, а сейчас он передатчик. Мы с орбиты светим волны в его мозг. Пришлось кое-что подкрутить в его генокоде, но ты не волнуйся, это не больно было. 
— Кто — вы?
— Мы, софоны. Это как протоны, но только с вычислениями. Мы суперкомпьютер.
— И зачем мы вам? Будете уничтожать? Порабощать?

В бокале у Сафоновой заканчивалась маргарита, а взять с собой весь шейкер она не догадалась. Вот тебе и хвалёное абстрактное мышление. 
— Почему сразу порабощать? — сказал котик так, как будто это не было исключено. 
— А и правда, почему? — задумалась Сафонова вслух. 
— Так у вас одна песня. Чуть что, сразу порабощать. 
— Не такие уж мы и кровожадные, — обиделась Сафонова. 

Котик полизал серую лапку, а потом многозначительно посмотрел на хозяйку. 
— Угадай, какой процент наших передатчиков выживает? 
— Половина?
— Раньше никакой. А я экспериментальный. Наша гипотеза в том, что котиков уничтожать не будут. 
В Сафоновой боролись человеческое недоверие ко всему чуждому и любовь к Шустику. Приходилось признать, что гипотеза рабочая. 

— Никому я тебя уничтожать не дам, — заявила она, ставя бокал с маргаритой на пол. 
— Даже если придётся бегать от спецслужб и быть бой-бабой? — грустно спросил котик. 
— Когда за тобой придут, тогда и будем решать, — уклонилась Сафонова. — Рассказывай, зачем ты тут. 
— Для наблюдений. Считай меня антропологом. 
— Нам нужно вас убедить, что мы заслуживаем шанс?
— Опять ты за своё, — сказал котик. — Отвлекись ненадолго от аксиоматической иерархии, в которой сильный обязательно должен совершать насилие над слабым. 
— Слабыми быть нельзя, — заявила Сафонова, вылезая из ванны. — Сожрут-с. Тёмный лес смотрел? Посмотри. 
— В этом вся амбивалентность человечества, — сказал котик. — Вам пришлось научиться объединяться для выживания, но соревнование за ресурс никуда не делось. Эта внутренняя борьба определяет всю вашу оптику. 
— Типа, во мне два волка, а ты хочешь посмотреть, кто победит? Что-то в этом есть библейское. Читала я однажды про котика, который не очень-то кот. Ладно, неважно. — она решительно потянулась, — Согласная я! Буду вашей подопытной свинкой. Но с одним условием: почините Шустику хрящи. Всё равно копаетесь в его генофонде как у себя дома. Только, чур, ушки не трогать. 

— Интересная ты женщина, Сафонова, — сказал котик. — Не зря тебя выбрали.