Здравствуй, Новый год!
Каждому, кто служил в армии известно, что караул — штука серьёзная. Ведь часовой обязан «нести службу бодро, ничем не отвлекаться, не выпускать из рук оружия и никому не отдавать его, включая лиц, которым он подчинен». Содержание Устава гарнизонной и караульной службы отлетало от зубов. В карауле нелегко. Два часа бодрствуешь, два часа спишь, два часа стоишь на посту. Во время бодрствующей смены взводный командир, исполняющий обязанности начальника караула, в десятый раз заставлял учить уставы. Метод — надёжный и проверенный. Не ответил на вопросы — не идёшь спать. А потом показывал перед специальным стендом на улице как заряжать и разряжать оружие. Рваный распорядок караула выматывает. Особенно тяжело поначалу давалась ночная смена. С четырёх до шести утра, когда вдалеке закричат петухи, а небо начинает светлеть рассветом — требуется особая бдительность. Ведь как сказано в уставе: «часовому запрещается: спать, сидеть, прислоняться к чему-либо, писать, читать, разговаривать, петь, есть, курить, отправлять естественные надобности, принимать от кого бы то ни было и передавать кому бы то ни было какие-либо предметы, досылать без необходимости патрон в патронник». Но по закону подлости часть нашего взвода заступила в караул с тридцать первого декабря на первое января.
Ближе к ночи отличился Эдик, здоровенный татарин родом из Чимкента. Ему показалось, что неизвестные пытаются проникнуть на склад. Так он написал потом в объяснительной записке.
— Считаю до трёх, — от испуга Эдик забыл устав. — Раз, два, три, — выходи!
Автоматная очередь громом разорвала ночную тишину.
— Караул, в ружьё! Нападение на второй пост. Бодрствующая смена — за мной! Отдыхающая смена — занять оборону караульного помещения! — командовал старший лейтенант Мухин.
Начальник караула, прошедший пекло Афгана, бывал и не в таких переделках. Разумеется, никаких нарушителей не существовало и в помине.
— Ну, ты и мудак, Эдик! Когда кажется — креститься надо. Придётся теперь объясняться за использование патронов и необоснованное применение оружия.
Канун Нового года. На улице лютый мороз под тридцать градусов, а в помещении караулки для отдыхающей смены — жарища. Круглые чугунные батареи на стене раскаляли воздух и за каких-то двадцать минут высушивали влажные портянки. Четыре кушетки в ряд, два часа для отдыхающей смены пролетали в такой жаре и сухом воздухе даже не во сне — в полузабытьи. Тазик с водой на полу слабо спасал ситуацию.
Подъём, подъём, на смену, — разбудил голос моего командира отделения, выполнявшего обязанности разводящего. Повезло, смена как раз с десяти до двенадцати ночи. Ещё и Новый год можно встретить. Ополоснув лицо водой, и смочив пересохшее горло, сразу из пекла — на мороз. Разница температур — градусов шестьдесят. Тяжко. Голова — квадратная. Белый длинный тулуп защищает от стужи, уши шапки завязаны на тесёмки снизу. При каждом шаге хрустит под валенками снежок. Часть маршрута моего поста проходила вдоль части забора, за которой в отдалении чёрной громадой высился лес. В одном месте забор зиял провалом. Не успели отремонтировать, только белая полоса снега разделяла натоптанную тропу и лес. Скрип, скрип, а в голове крутятся песни Высоцкого: «За что мне эта злая, нелепая стезя? Не то чтобы не знаю — рассказывать нельзя». Их запаса как раз хватает на два часа. За спиной, у провала в ограждении, раздался шорох. Я замер. Что это? Обернулся — никого, только метёт позёмка в свете качающегося фонаря. Ещё шаг. Снова шорох.
— Кто-то крадётся за мной! — ударила мысль. — Хотят отнять автомат! Так, спокойно. Автомат на грудь. Снять с предохранителя.
Рука, укутанная в трёхпалую армейскую рукавицу, с коричневой шерстяной перчаткой под ней, не цепляла предохранитель. Стащив рукавицу зубами, я поставил предохранитель на автоматический огонь. Ещё шаг и снова шорох. И тут до меня дошло. Сухие стебли борщевика, торчавшие из снега, цепляли полы тулупа и издавали звук крадущегося следом человека.
Пока сменились и пришли в караулку, часы натикали пятнадцать минут первого. Старлей Мухин сидел за столом в помещении отдыхающей смены. На столешнице стояли шесть алюминиевых кружек и стеклянная банка с томатным соком. Четверо караульных — по числу постов и разводящий подняли кружки. Следом начальник караула.
— С Новым годом, с новым счастьем, товарищи курсанты! — произнёс Мухин.
Вечером, после караула, выщелкал патроны из магазинов в армейскую шапку и сдал их в оружейную комнату старшине. Мысль в голове осталась только одна: «Когда же отбой?» Заснул я в полёте — голова опустилась на комковатую, набитую ватой подушку, уже спящей.