Три коротких блюза

Babe I’m gonna leave you…
Joan Baez.

Тайная жизнь нашей комнаты в общежитии начиналась с психоделии обложек дисков. Ну, конечно, на этих кислотных разводах она не заканчивалась. Вместе с ними приплывали журнальчики, с которых на нас смотрели размалёванные красотки. Сначала это был безобидный «Пентхаус», потом дошла очередь и до крутого Hash Party, который нам подогнал один прожжённый типок, приторговывавший на Неглинке пластиком для барабанов. Девчонки там, конечно, были — пальчики оближешь, не то слово. Глаз не отвести, это факт. Мы, ясное дело, зависали над ними, рассматривали, обсуждали — а кто бы не стал? Да и вообще, надо же было держать марку. Ну, типа, мы же мужики, все дела.
Но если по-честному, вся эта лабуда была не совсем про нас. То есть, не то чтобы совсем мимо кассы... но как-то не заводило, что ли. Вся эта идеальность, наклеенные улыбки, будто их рисовали под копирку, — ну, вы понимаете. Было в этом что-то фальшивое, как будто тебя немного дурят. Музыка — вот что было по-настоящему круто, вот где был кайф, драйв и полный улёт. Закроешь глаза, врубишь на всю катушку, и ты уже не в этой общаге, прокуренной и пропахшей не пойми чем, а где-то далеко-далеко. И эти девицы с обложек уже не кажутся недосягаемыми, да и вообще становится плевать на них. Есть только ты, музыка и целый мир впереди, полный всяких ништяков и неведомых приключений. И пусть кто-то там думает, что мы просто дурака валяем и ничего не шарим в жизни. Нам-то что с того? У нас была своя правда, и она была куда круче всех этих журналов вместе взятых со всей их липовой красотой.
Мои друзья, молодая парочка студентов, иногда заваливались ко мне, чтобы уединиться, потому как сами они жили с родителями, и с местом для встреч у них была напряжёнка. Прям как в первой части старого анекдота: есть желание, есть возможности, есть с кем, но негде... Ну, я не жлоб, конечно, оставлял их в комнате, а сам на это время сваливал в другую комнату, где мы обычно лабали, пытаясь косить то под «Роллингов», то под Дженис Джоплин, то под Джими Хендрикса, а то и под всех троих сразу. Дверь закрывалась тихим щелчком хорошо смазанного замка, оставляя за собой шёпоток и смешки. А я плёлся по коридору, тёмному и гулкому, поднимался по лестнице. Репетиционная находилась на последнем этаже, под самой крышей. Там стояли наши электронные клавиши «Рэтаккорд», покрытые вековой пылью, ударная установка, гитары, усилки.
Вся эта музыкальная халтура, надо признаться, выглядела довольно убого. И вот, мы собирались там вчетвером — четыре патлатых раздолбая, которым казалось, что у них горят глаза. Хотя, скорее всего, этот блеск больше напоминал нездоровую лихорадку. Мы пытались, пытались, пытались звучать, как Они. Как те, чьи пластинки, купленные у фарцовщиков за бешеные бабки, мы заслушивали до такого состояния, что винил начинал напоминать паутину. Нам дико хотелось быть такими же крутыми, такими же свободными, вырваться из всех этих оков. Из этой опостылевшей общаги, да и, пожалуй, из всей этой размеренной, предсказуемой жизни, которая казалась нам невыносимо пресной и унылой. Хотелось бури, фурора, чего-то... трансцендентного. Хотя, сомневаюсь, что в тот момент это слово было в моём лексиконе.
Как-то раз мои друзья, эта неразлучная парочка, притащили ко мне свою подругу. Она училась не у нас, а на каком-то литфаке. Наверное, хотели похвастаться, как мы тут круто живём, какая у меня «фирмовая» музыка и забугорные журналы. «Пентхаус» валялся на тумбочке, как бы невзначай, а Hash Party я, конечно, припрятал в шкафу за томами Ландау по физике. Мы просто потусили, поболтали ни о чём, музон послушали. Потом пригубили винца, немного, для настроения. Стало мало — сгоняли за добавкой, купили ещё яблочного за рубль двадцать две. Сразу как-то веселее стало, раскрепощённее, что ли. Девчонки даже затянули дуэтом «В траве сидел кузнечик». Голоса у них миленькие, надо заметить, в ноты попадали.
В общем, ничего такого, о чём стоило бы молчать, не произошло. Так, посиделки, трёп за жизнь. Подруга эта крутой не притворялась, без всяких этих «ништяков» и «зашибись» обходилась. Только вот перед уходом Люба так многозначительно на меня зыркнула и говорит: «Приду послезавтра после семинара, часов в пять». И улыбнулась, зараза, как Джоконда. Попробуй тут разберись, что у неё на уме. То есть, понятно, что ничего этакого, но... чёрт его знает. Семинар, кстати, у неё был по античной литературе. Представляете себе контраст? Афродита, голая на раковине, и какой-то Hash Party. Хотя, если по-честному, у древних было и пожёстче — один только «Золотой осёл» Апулея чего стоит.
В общем, я стал сам не свой, как будто подцепил какую-то неизвестную науке болезнь. И от неё не было никакого спасения, даже в музыке, как ни странно. Словно жар-птица в темя клюнула.
И вот, значит, завтра. Послезавтра, точнее. У меня с утра лекции по философии, я тогда на втором курсе был. В голове вертелись: «бытие», «ничто», «свобода воли»... Абсолютно бесполезные знания, когда речь заходит о таких вещах. Я пытался сосредоточиться, но перед глазами всё время вставала она, с её улыбкой и низким, с хрипотцой, голосом.
После лекций мы всей нашей компанией пошли обедать в ресторан в парке. Там из студентов редко кто появлялся, в основном преподы, профессора с кафедры. Но мы тогда немного подзаработали на какой-то вечеринке и могли себе позволить по рубль пятьдесят на обед с бефстроганов и бутылкой пива. За столом спорили, смеялись, шутили с официантками. А у меня в ушах звучал только её голос: «Приду после семинара, часов в пять...» Доел, положил рубль пятьдесят без сдачи и помчался среди деревьев парка. Мы встретились у дверей.
The Doors, «Light My Fire». Джим Моррисон повторял что-то запретное, и его голос сливался с её смехом.
Одежда... Казалось, её много. Потом всё меньше. Шёлк, хлопок, кружево. Чьё-то дыхание. Чьи-то руки...
Картинки из Hash Party. Детские игры. Наивные, почти целомудренные. Здесь и сейчас. Тела сплетались. Кожа к коже. Горячо. Влажно. Тесно. Смесь духов, пота и чего-то ещё, первобытного, животного. Мускус. Запах желания. Запах греха...
Мы лежали, переплетясь. Её голова у моих ног, моя — у её. Странная поза. Неудобная, но единственно возможная. Сердце ещё колотилось. Она молчала. Я тоже. Слов не было. Да и нужны ли они? Всё было сказано.
Лежали, не двигаясь, боясь нарушить этот покой, боясь спугнуть то, что только что произошло. То невероятное, необъяснимое, что ворвалось в нашу жизнь, как летний ливень в душный полдень.
Кстати, о душном полдне. После всего этого я и вправду почувствовал себя неважно. Не то чтобы заболел, нет, просто какая-то слабость навалилась, апатия. И ещё этот зуд, будь он неладен. Я действительно подцепил какую-то странную болезнь. Мой друг Санёк — так, шапочное знакомство, председатель студсовета, — увидев, как я почесываюсь, поставил диагноз без лишних слов:
— Да фигня это, у меня было, — сказал он с видом знатока. — Это Pthirus pubis. Ты не парься, просто сбрей все волосы там, где чешется, а перед душем керосином намажься минут на пятнадцать. Одного раза хватит, гарантирую.
Так и вышло.
Но странное состояние опустошённости осталось ещё надолго. Как будто меня выкачали, оставив пустую оболочку. Всё вокруг казалось бессмысленным, как будто пропал цвет, остались только серые тени. Даже музыка... Всё звучало бледным отголоском той вспышки, которая оставила лишь пепел и непонятную тоску по чему-то недостижимому.
Что с этим делать, я, признаться, совершенно не знал. Да и знал ли кто-нибудь? Такие вещи каждый должен пережить сам, чтобы хотя бы приблизиться к пониманию — что же это, чёрт возьми, такое — жизнь.

*********

...Мисс Робинсон, Иисус тебя любит больше, чем ты думаешь... — выводили Саймон и Гарфанкел, а мы с Алиной целовались, будто завтра обещали конец света. Голоса у них сладкие, песня сладкая, да и Алинкины губы тоже ничего так — на четверку с плюсом. Впрочем, в тот момент мне было глубоко фиолетово, о чём они там поют. Главное, что это не какой-нибудь ВИА «Самоцветы» с радио «Маяк».
С этого новенького диска, переливающегося всеми цветами радуги, как бензиновая лужа на асфальте, я уже успел накатать и толкнуть по пятаку каждую из десятка катушек. Хоть и «Свема», но всё же приличный товар. Почти отбил те полсотни рублей, что отвалил за этот диск фарцовщикам — выездным венграм из журфака. Магнитофон, конечно, рулит, не то что вертушка. Не надо переворачивать каждые двадцать минут. Сорок пять минут на бобине — хватит для любых дел. Так что я врубил свою «Комету», закрыл дверь и повернул ключ на два оборота.
Но струны девичьих душ... трудно понять, как их настраивать. У Алины слух был, что надо — в музыкалке она когда-то скрипку мучила, да бросила. Голос тоже поставлен — крутым перцем из ДК, не зря же она у нас в банде первая звезда. И вот эта самая звезда вдруг жалобно смотрит мне в глаза своими очищами и бархатным голосом, от которого у меня мурашки по спине, так, на выдохе:
— Только не в общаге!
Её руки, только что крепко обнимавшие, обернулись ладонями меж нами. Обида подкатила, заглушая разгоравшийся огонь. Два года живу в этой комнате, можно сказать, в лучшей комнате общаги, просторной, на троих. Мы её по уму обставили: стереосистема, холодильник «Саратов» — древний, как помёт мамонта, но рабочий, книжные полки забиты всякой всячиной — от физики Ландау до репродукций Боттичелли, привезённых контрабандой из самой Италии. И это я ещё не вспоминаю про тумбочку, где у меня записаны километры магнитофонных лент с лучшими группами — не с этими, как их там, с «Голубыми гитарами»! И вот теперь оказывается, что всё это — «общага»? Ну, спасибо, бл***.
Кажется, я не на шутку обиделся. Впрочем, обида моя растаяла, как первый снег, когда Алина, словно ни в чём не бывало, пригласила меня к себе — заценить какой-то конспект, после прочтения которого любой балбес мог рассчитывать на экзамене минимум на четвёрку. Жила она не абы как, а в сталинке, со всем причитающимся — высокими потолками, просторными комнатами и окнами на главную улицу. Были там ещё родители и брат, но они днём не отсвечивали.
И вот, каждый четверг, я стал наведываться к ней в гости — типа читать конспекты. По четвергам у нас была военка, так что девчонки с нашей группы отдыхали, пока мы изучали всякие военные штучки. Военка мне вообще нравилась — аудитории там были набиты аппаратурой, которая издавала протяжный вой на ноте «ля». Мелодия в четыреста герц униформеров сопровождала рассказы майора, который успел повоевать в Шестидневной войне. Потом его списали по ранению. Он читал нам лекции «Тактика воздушного боя» с таким жаром, что мы были готовы тут же усесться за индикаторы и продолжить его последний бой с этими фантомами, что налетели на позицию СНР-75. После четырёх часов всякого вроде «Режимы селектора движущихся целей» нас вели в столовку. Кормили там, надо сказать, гораздо лучше, чем в нашей студенческой богадельне. «Обед должен быть достойным будущих офицеров», — любил повторять наш начкафедры, седой полковник, который двадцать лет провёл в каких-то е***нях под названием Капустин Яр. Он даже выбил нам пиво на обед — правда, за отдельную плату и строго по одной бутылке в руки.
Часа в три, в комнате самоподготовки, я, как староста, строил своё отделение:
— Равняйсь! Смирно! Товарищ полковник, отделение построено!
— Вольно! — Занятия окончены, разойдись!
И вся наша братия валила на остановку троллейбуса. Все, кроме меня. Я шлёпал по главной улице города, пришибленный всеми этими «обнаружение», «захват», «вход в зону поражения», «допустимый уровень потерь». Дело было не в словах из учебника, а в этих равнодушных рассказах людей, переживших всё это на своей шкуре. Спешившие обыватели, озабоченные своими повседневными делами, казались живущими в ином, непонятном мире. Хорошо, что до нужного дома всего пара кварталов. Пятнадцать минут — и я уже звоню в заветную дверь.
Не тратя времени на пустую болтовню, мы с Алиной сразу окунались в омут объятий и поцелуев, забывая обо всём на свете. А через час, опустошённые, словно после хорошего джем-сейшна, мы лежали в постели. Казалось, что вокруг вообще ничего нет, кроме нас двоих. Потом был душ, чай с пряниками на кухне, и Алина, уже причёсанная и при полном параде, щебетала о своих родителях, подружках, преподах — и всё это своим чудным голосом. Я снова был готов слушать её без конца. Никто нам не мешал, только однажды её брат вернулся раньше, чем положено. Мне пришлось изображать, что мы готовимся к лабораторной по «Теоретическим основам электродинамических систем». Название — язык сломаешь, а на деле обычные ускорители, которые гоняют электроны.
На летних каникулах я рванул со стройотрядом на шабашку — рубить бабло. Вернулся оттуда с котлетой в шесть сотен рублей и, прикиньте, почувствовал себя Рокфеллером. Половину этого спустил в «Берёзке» — фирменные джинсы и дублёнка. Хотя мог бы взять какой-нибудь «Филипс» или «Никон» и заработать ещё столько же на перепродаже. Шмотки, конечно, зачётные, но понял: богатство — это не про меня.
Алина в это время оттягивалась у родни на пляжах Юрмалы. Золотые пески, всё такое. Она вернулась совсем другой. Мы с ней ещё немного потусовались — чисто по-дружески, без всяких телячьих нежностей. Болтали о том, о сём. Репетировали в каморке, обклеенной репродукциями прерафаэлитов и «фирмовыми» плакатами, которые Лёха доставал по блату. С потолка свисал купленный у студентов-медиков пластмассовый череп, а в углу стоял старый патефон. Иногда мы крутили на нём довоенные пластинки с танго и фокстротами.
На одной из репетиций я заметил, что Алина клеится к новенькому. Тот в этом году только начал у нас подвывать, кося под Саймона и Гарфанкела — причём больше под Гарфанкела. Хлыщ, видать, из мажоров: рубашечка ядовито-зелёного цвета в ярко-оранжевых огурцах. Алина улыбалась, что-то щебетала, а этот хлыщ, видно, решил блеснуть талантом. Голосок у него был, но местами как у кота, которому на хвост наступили. Впрочем, долго на нём она не зависла — вскоре появился ещё более попсовый.
А у меня не было времени париться. Сессия началась, я погрузился в кванты и всю эту заумь, а потом, как ни странно, даже сдал всё с первого захода — без пересдач и нервотрёпки.

*********

Кажется, мы стали известными. Ну, как известными... Сами понимаете, «известность» — это когда тебя знают не только в своей общаге. Нас стали звать на все эти танцульки, факультетские попойки, и даже на одну свадьбу уломали. Жених, видать, тоже от King Crimson тащился, не иначе.
Нам даже белые носки прощали. Это вообще умора. Играли как-то в меде, а там у них, у будущих светил медицины, дресс-код, как у космонавтов на карантине. Белые носки — ни-ни. Мода, понимаешь, из-за бугра пришла, а у нас, как всегда, своя «линия партии» во всём, даже в носках. Наш Лёха, соло-гитарист, как врежет им тему из «Лебединого озера» вместо всего этого диско. Под Чайковского особо не поколбасишься — ноги сами в «плие» просятся.
Да и я, честно говоря, не фанател от этих столпотворений. Топчутся, как пингвины на льдине, девчонок своих за талии лапают, кто понаглее — и за филейную часть. А будущие врачихи и рады стараться: глазки строят, губки бантиком. Вот такая она, студенческая любовь, едрить её в корень.
С этими медиками у меня вообще отдельная история, не для слабонервных. В стройотряде у нас, по всем правилам, должен был быть свой эскулап, ну, типа врач на все случаи жизни. Как обычно, пригласили какого-то студента из меда, с последнего курса. Звали его, кажется, Вадик. У нас там быстро образовалась своя тусовка: несколько парней, кто поинтеллигентнее, ну, и этот Вадик — почти дипломированный доктор. Он из местных был, из врачебной семьи, весь такой правильный, будто кол проглотил, на «вы» со всеми.
И вот под Новый год, когда все нормальные люди нарезали оливье и готовились чокаться бокалами под бой курантов, а мы могли позволить себе только «Яблочное» или «Агдам» под жареную картошку с тушёнкой, он вдруг пригласил нас к себе. Родители его свалили куда-то на праздники к родственникам, так что хата была свободна. Квартира у них — закачаешься, видно, что не простые работяги.
Мы притащили свои записи. Как раз тогда в моде появилось диско — «Абба», «Би Джиз», вот это всё. Вечеринка была в самом разгаре, я весь вечер обжимался с медсестрой Иркой из клиники, где наши медики практику проходили. Девчонка очень даже ничего, с аппетитными формами. Она меня так разожгла, что я уже думал, что сегодня мне точно повезёт. Но, похоже, я перебрал лишнего: вырубило меня в самый неподходящий момент, прямо посреди какого-то забойного хита. Провалился куда-то в беспамятство, как в бермудский треугольник.
Очнулся на диване от того, что этот «доктор» Вадик трётся сзади, пытается стянуть с меня трусы. Я, конечно, офигел от такой наглости, начал отбиваться, бормотать что-то нечленораздельное, типа: «Вы что, доктор, совсем ох***ли?» А тут чувствую, как его хозяйство, так скажем, упирается мне меж ног. Спрашиваю его почти шёпотом, а где, собственно, Ирка. Я же обещал её проводить, типа беспокоюсь, а сам думаю: «Какого чёрта здесь вообще происходит?» А он мне так спокойно говорит, будто о погоде беседуем: «Да забей ты на неё, давай лучше вдвоём повеселимся». И голос такой довольный.
Тут-то до меня и дошло, что он не по девкам, а совсем даже наоборот. Что он из этих, как их там... Честно говоря, я слегка растерялся. Вроде и слышал про такое, и в анекдотах, и в книжках, но чтобы вот так, вживую, и не где-нибудь, а со мной — это был перебор. Говорю ему, изображая крайнюю степень нужды, что мне надо срочно в туалет. А сам же лихорадочно соображаю, как бы унести ноги подобру-поздорову. Схватил одежду и пулей в ванную, благо дверь там на засов закрывалась.
Из соседней комнаты слышу смех, и голос этой Ирки тоже там. Ну и компания, ничего не скажешь, подумал я, закрываясь на задвижку. Сидел я в этой ванной, как в осаждённой крепости, и пытался привести в порядок свои беспорядочно скачущие мысли. Не знаю, сколько времени прошло — десять минут или вечность, но выйти пришлось.
Вадик этот стоит в коридоре, покуривает, как ни в чём не бывало.
— Ты чего там застрял? — спрашивает он меня голосом полным снисхождения.
— А где медсестра? — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Куда Ирка-то запропастилась?
— Да я их отправил домой, вместе с подругой. Что ты за неё вцепился? Давай, выходи, ещё по одной дёрнем, — и показывает мне хрустальный графин, наполненный коньяком. Там у них и посуда, и жратва — всё не для простых смертных. Хвастался он, что подарками пациенты заваливают. И графин этот, наверняка, сотни полторы стоит, если не больше.
Тут уж я точно понял, куда он клонит, что никакой Ирки мне сегодня не видать, как своих ушей. Нужно было делать ноги. Схватил куртку с вешалки и, не прощаясь, к выходу. Выскочил как ошпаренный, будто за мной гналась стая голодных собак.
На улице был зверский мороз, а я шарф и перчатки там забыл. Плевать, подумал я, не до вещей сейчас, лишь бы живым уйти. Доковылял до остановки, дрожа от холода и от всего этого бреда. Смотрю, а там Ирка скукожилась, последний автобус ждёт. Вот же судьба-индейка.
— Ты чего, — говорю, — сбежала? Мы же так классно танцевали, а ты...
А она мне спокойно отвечает, будто ничего и не произошло:
— Это он попросил тебя «завести». Я думала, ты тоже из этих... А ты оказался нормальный. Прости, если что не так. — И смотрит на меня так простодушно.
Что тут скажешь? Стоял и молчал, как болван. Голова кружится, тошнит — то ли от выпитого пойла, то ли от всей этой мерзости. Она уехала на своём автобусе, ей в другую сторону надо было. А мой так и не пришёл, я ещё час пёхом по улицам до общаги добирался.