Как мы снимали фильм, искали хвост и мечтали о безусловной смерти постмодернизма

Сегодня мы ищем хвост пробки, но пока нашли только яму и забытый на обочине катафалк, в котором лежит гроб.
— Ты мне лучше скажи, — спрашиваю я Виталика, — зачем нам вообще этот хвост?
Мы петляем между автомобилями, выстроившимися на Водопроводной. Стоят они безнадежно, в обе стороны, только изредка кто-то предпринимает попытку вырваться, выворачивая на трамвайные пути. Но электричества нет, трамваи стоят еще безнадежней, так что нарушителя ожидает только еще одна пробка.
— Все просто! — говорит Виталик. — Я хочу снять лица людей, когда они понимают что дальше пробка. Вот они едут, притормаживают и осознают — хрен тебе — но заставить себя повернуть назад уже не могут.
Он несет в правой руке свою любительскую видеокамеру, изредка включая запись, чтобы запечатлеть какую-то очередную унылую рожу за рулем.
— Ну не знаю, — протягиваю я. Идея мне вообще-то нравилась, но кто-то должен быть и скептиком. — Мне катафалк показался образней. Интересно, там, в гробу, труп?
— Он слишком постановочный получается, нет в катафалке жизни, — возразил мне Виталик, примеряющий на себя роль режиссера и новатора.
— Ну, а яма? Она-то точно не постановочная? — спрашиваю. Просто так, для того чтобы разговор поддержать. Знаю, скажет, что в ней жизни еще меньше, но интересно.
— Она пустая, — махнув рукой, говорит Виталик. — Мы же, Максим, ищем жизнь.
Он резко останавливается, поднимает левую руку, призывая внять произнесенному:
— Только жизнью можно победить постмодернизм. Только всей красотой и многообразием окружающего мира можно изгнать из культуры его затхлый запах и враждебные русскому человеку дух.
Я только киваю. Мне, честно говоря, безразлична культура и её запах. В кинематографе я настолько необразован, что привожу в ужас всех нынешних знакомых, в особенности Виталика, который взялся шефствовать надо мной. У меня странная нечувствительность к высокому искусству, в его истинном смысле, как считал я сам. Мне просто нравилось снимать фильмы. Пусть даже на простую любительскую камеру, без странных и неестественных эффектов, даже без пошлости.
— А почему мы не ищем хвост пробки на первой станции люстдорфской? Туда было бы ближе, — интересуюсь я и тут же жалею об этом. Иногда из меня вылезает экономическое, высшее и, непонятно каким образом, законченное прошлое, с его неистребимой утилитарностью, практичностью и карьерой. Оно ужасало Виталика даже больше.
— Максим, Максим... — вздыхает он, останавливаясь, чтобы снять, как блондинка за рулем гигантского лексуса красит себе ресницы.
Не отрываясь, она показывает ему средний палец и флакон с тушью. Мы идем дальше, и Виталик продолжает:
— Все должно быть выстрадано. Нельзя вот так: взять, прийти, снять и слава. Каждая секунда материала это труд и опыт. Надо много работать, чтобы в результате получился фильм.
Я киваю. Работать не люблю, но могу потерпеть и это.
— Как ты думаешь, а если бы Надя снимала эту пробку, что бы получилось? Но не жизнь, а именно постановочное, и чтобы денег море, — спрашиваю я.
Надя девушка Виталика. Это только условно. Она предпочитает не принадлежать кому-то из тусовки, демонстративно изменяя всем с кем-то одним. Но чаще всего именно с Виталиком. Я её не чтобы любил. Она мне нравилась. Сильно. Не так как фильмы, но все же...
— Херня получилась бы, — произносит Виталик. — Мелодрама.
— Да? А как именно? — мне действительно интересно.
— Я тебя умоляю: какая разница? — пожимает плечами он. — Хорошо. Наверняка он и она в пробке, звонят друг другу, естественно занято, нервничают, она плачет, он ругается, крупные планом её слеза и его губы, потом нищий стучит по стеклу, он посылает его, понятно куда, нищей идет дальше, стучится в её авто, она откладывает телефон, открывает окно и протягивает мелочь, в этот момент звонит телефон, она берет трубку, это, естественно, он — Виталик ухмыляется, — в пробке происходит какое-то движение, и грузовик, который стоял между ними, уезжает вперед, они видят друг друга, выходят, обнимаются, целуются...
— Хм, — выдавливаю я из себя, — ты все очень похоже описал.
Он подмигивает.
— Это что! Да я всех так могу, — говорит он.
Мы подошли к перекрестку на Транспортной. Тут водители от скуки гудели и ругались не выходя из автомобиля. Виталик снял несколько уничижительных жестов и мигающий желтым светофор.
— Так уж и всех? — недоверчиво говорю я.
— Ну, всех наших, точно, — уточняет он.— Да это просто. Вот Степан Степанович, старый хрыч, подошел бы к этому делу традиционно. Парочка, пасмурно, кабриолет с поднятой крышей, стоят, им скучно, он предлагает минет, она жеманно соглашается, потом собственно, бурное окончание, камера кружится вокруг автомобиля, в следующей сцене он уже сзади, показывают ряды автомобилей, один из них которых равномерно раскачивается, а к нему подходит нищий, стучит в стекло, он не останавливаясь, открывает окно, протягивает мелочь, и, совершенно случайно, фатум, рок, нажимает какую-то кнопку, крыша медленно открывается, но они не замечают, разбегаются тучи, становится светло, потом очень светло, наконец, все заливает светом, в следующем кадре, те же ряды машин, но раскачиваются уже несколько, постепенно число их множится, их все больше и больше, на этой оптимистической ноте на экран брызгает слово конец.
— Символично, — киваю я.
— Он вообще очень символичный чудак, — соглашается Виталик и останавливается, чтобы снять попрошайку с детской коляской, которая идет между рядами машин.
— Я фильм Степана Степановича представить так точно, как ты, не смог бы, — говорю уважительно. 
— Я стараюсь, — смеясь, говорит он.
— А Аркашин смог бы? — спрашиваю.
—Как два пальца, — говорит Виталик. — Большой джип, на капоте нарисован череп, за рулем мужик, лет тридцать пять, толстый, в галстуке, слушает тоскливую симфонию, тупо втыкая в зад впередистоящему авто, потом открывает дверь, достает из бардачка пистолет, коробочку с патронами, выходит, идет вдоль машин, стреляет в водителя красного пежо, идет и стреляет, только красные автомобили, уже двенадцать трупов, наконец люди осознают, начинаются крики, все разбегаются, в этот момент из-за грузовика выезжает нищий инвалид на красной, обязательно красной, коляске и в красном свитере, мужик стреляет, нищий падает и ползет, мужик опять стреляет, но инвалид продолжает ползти, стреляет, ползет, стреляет, ползет, после двух перезарядок инвалид наконец замирает, мужик становится на колени и откусывает ухо...
— Брр, — вырывается у меня.
— Без этого никак, — разводит руками Виталик. — Откусывает и начинает жевать, в этот момент инвалид дергается и пытается опять уползти, мужик снова стреляет, но, видя, что выстрел не останавливает нищего, прикладывает пистолет к виску, и все. Все снимается любительской камерой, с двух метров, вместо крови кетчуп с кусочками овощей.
— Честно говоря, звучит отталкивающе, — высказываю я свое мнение. Вообще-то Аркаша мне нравится, он молодец, музыкант и даже два раза снялся в кино. Не в массовке, как мы все, а нормально, со словами.
— Это еще если его пробкой ограничить, — успокаивает меня Виталик. — Тут каннибализм довольно сложно втыкнуть.
— Боже мой, если это фильм Аркаши, то Валика представить страшно, — говорю.
Мы остановились на перекрестке около Чумки, чтобы Виталик смог заснять спящего негра за рулем побитого жигуленка.
— Ну что ты! — возмущается он. — Валик добрейшей души человек. Правда, фильм был бы почти эпическим. Дождь, велорикша, зажатый между ауди и мерсом, седой, белый, прячется внутри, играет на гитаре и поет русские романсы, громко поет, тут открывается дверь ауди и из него вываливается толстый китаец с криками, чтобы рикша замолчал, но рикша продолжает петь, китаец кричит, кричит, но плюет и возвращается в авто, тогда из мерса выходит чернокожий в костюме, из открытой двери авто хорошо слышно дыц-дыц рэпа, рикша поет еще громче, негр просит нищего прекратить или перейти хотя бы на более современный репертуар, а рикша поет, негр смотрит, смотрит, и возвращается к себе, мимо идет промокший насквозь нищий, белый, молодой парень, крупно — дыры в джинсах, он стучится в ауди, в мерс, но никто ему не открывает, рикша прекращает петь, достает термос и бутерброд, показывает нищему, приглашает к себе, они едят, пьет кофе, а потом поют романсы...
— Действительно эпически, — говорю я, и спрашиваю: — А твой?
— Мой, — он вздыхает. — У меня все просто, без выпендрежа. Машины, машины, машины, между ними идут нищие, едут на колясках, все в маскарадных костюмах, камера медленно вверх, и везде машины и нищие, день сменяется ночью, но только машины и нищие, потом утро, народ постепенно бросает свои автомобили и уходит, не остается никого, надо обязательно показать пустые автомобили, и нищих, как они раздеваются, пока не остаются в привычных обносках, садятся в машины, и...
Он посмотрел на меня, направил камеру и включил запись.
— Пробка рассосалась? — пытаюсь угадать я.
— Нет, — отвечает Виталик. — Идут титры.
До вокзала и привоза осталось буквально триста метров, а хвоста пробки не видно, Мне кажется, что она будет и в центре, и у пересыпского моста, на поскоте, и быть может даже на николаевской дороге, пока не кончиться мир.
— А каким будет твой фильм? — спрашивает Виталик.
— Даже проще твоего, — отвечаю я. — Автомобили стоят в пробке, день, вдруг на небе появляются миллионы голубей, разных, пусть даже серых таких, обычных, они опускаются на машины, перелетают с одной на другую, гурл-гурл по своему, гуляют, вдруг где-то впереди появляются просветы, и кажется можно ехать, пробка впереди рассосалась, но никто не двигается с места, не гудит, все стоят на месте, как и стояли...
— Мда... — кривиться Виталик. — Максим, это же постмодернизм какой-то!
— Разве? — пожимаю я плечами.
— Точно, — говорит он.
— А мне нравится, — вздыхаю.
— Ну, ничего! — восклицает он. — Мы убьем в тебе эту гниль. Ведь если бы не она, у тебя мог получиться замечательный фильм.
И мы идем дальше искать хвост автомобильной пробки, чтобы снять фильм, который убьет постмодернизм...