БОРА-БОРА. 26. ВО ИМЯ ОВСА И СЫРА И СВИНОГО УХА
Картина художника Васи Ложкина
— Воистину так, сын мой — да убоится жена мужа своего! — поддержал Зигфрида отец Орест, отполировывая выпитое в процессе трапезы пиво очередной стопкой водочки. К этому времени тосты и здравицы в честь юбиляра плавно пошли на убыль, и застольное общение постепенно стало приобретать философско-политический окрас.
Пришло время горячих блюд, новых доз горячительных напитков и, — как следствие, — всё более пламенных речей.
Заботливая Гертруда принесла отцу Оресту тарелку со свиной рулькой и робко уточнила: «Как вы заказывали, батюшка! А ничего, что сейчас Петров пост?»
— Лучше семьдесят семь раз нарушить интересы Аллаха, представая перед его судом, — заступился за священника магометанин Сель Диарей-Ширинский, — чем один раз пренебречь интересами дорогого гостя!
— Мои интересы, князь, неразрывны с интересами Российской Империи! — гордо провозгласил батюшка. — А пост всегда неотделим от молитвы. Она и поможет мне освятить сей хлеб насущный.
И, ухмыльнувшись, тихонько забормотал себе под нос довольно странное заклинание, то и дело осеняя ароматное жирное мясо крестным знамением:
«Во имя овса и сыра и свиного уха — порося, порося, превратися в карася!»
— Пить надо меньше, ваше преосвященство! — ядовито заметил Моголь-Трояновский. — Тогда и ахинею, может, пороть перестанете. Хотя горбатого церковника только могила исправит. Это ещё Пушкин прекрасно понимал, когда сочинял свою сказку о попе и его работнике Балде. Поэтому когда мы, большевики, поможем потомкам Балды прийти к власти — желательно, во всём мире — первым делом поскидываем всех попов с колоколен…
— Мы ещё посмотрим, кто кого! — огрызнулся отец Орест. — У Царя-Батюшки против вашего брата имеется засадный полк — триста тысяч черносотенцев. Раздавим вас, как клопов — о втором девятьсот пятом годе даже не мечтайте! А там и Константинополь наш будет…
— Насчёт Стамбула вы явно погорячились, батюшка! — усмехнулся Соломон Маркович Дейч. — Османы вам его так просто не отдадут — поглядите, как наш князь напрягся сразу! Хоть и поддакивал вам только что…
А черносотенцы ваши только на еврейские погромы способны — вон только в нашей Феодосии их целых два было.
— Всё не так однозначно, дорогой Соломон Маркович, — вежливо вступил в беседу Невойнович-Мирченко. — Вы же прекрасно знаете, что первый феодосийский погром в феврале девятьсот пятого обошёлся без жертв…
— Но во втором, — октябрьском, — погибло четырнадцать человек! — сорвался на крик отельер.
— Дык ваша молодёжь революционная тогда первая из револьверов палить начала по мирному патриотическому шествию! — возразил подполковник. — Верноподданного рабочего — малоросса Василия Панченко сразу застрелили…
А до того лозунги крамольные выкрикивали — «Вон полицию!», «Долой жандармов!»
И суд чётко определил, что виновата в кровопролитиях как раз ваша боевая еврейская дружина. В обвинительном акте сказано, что погром вызвало «вызывающее поведение социал-демократической партии, состоящей в большинстве из молодых евреев…»
Трёх членов еврейской самообороны отправили на каторгу, а всех черносотенцев помиловал Государь Император.
— Вот-вот, за последние пару сотен лет среди самодержцев российских антисемит на антисемите едет и антисемитом погоняет! — вскипел Моголь-Трояновский.
— А вы, сударь, лучше бы помалкивали! — осадил жандарм зарвавшегося поэта-вольнодумца. — Думаете, мне не доложили, чем вы тут собрались заниматься? Послезавтра на Судакском рейде ожидают четыре миноносца, и ваша большевистская ячейка уже заготовила пачку прокламаций для матросов. Не буду сегодня портить юбилей уважаемому Адальберту, а завтра извольте покинуть наш мирный посёлок.
А иначе пойдёте под арест!
(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...)