Утрешник

Чуть свет, а я уж на ногах: работа ждёт — угрюмый праздник. Когда б выдумывал я казни, то, как пред Богом, не солгав (хотя солгать я грешник, вправе!), вот только эту бы оставил — работы пытку, не за страх — за деньги, за мираж всесилья, за корм и скромные понты. Кто хорошо живёт в России? — рабы дешовой суеты.

***

А утро, между тем, морозно. Позавчерашний снегопад накрыл деревню пылью звёздной как высочайшей из наград. Грешить не стану «хрусталями», и «кружева» с листа сотру, но как примерный будетлянин, сдеру с калины снежуру, и мякотью оледенелой набивши рот (вкус — леденцов!), на царство сяду Пульчинеллой, ну, и творения венцом.

***

Мне б в город, — время, сроки давят: работу сдать, работу взять, чтоб сборщикам подушной дани покрыть бюджета голый зад, чтоб император и виатор могли и править, и редить ряды врагов, а куму с братом списать спасательный кредит. И, в общем, всё по распорядку, под запись в вахтенный журнал. Раскрыл ворота — с матом крякнул: там целина! Пиши — пропал. 

***

Зима! Злосчастные столицы нещадны к выходцам с небес. Гребут, в шаманстве ауспиций открыв, что главное — процесс; гребут с дорог и тротуаров, гремят железами голгоф: снег горожанину не пара: всех, павших с неба, — в штат врагов. 

А мне грести свои печали. В деревне некогда скучать; свет в непогоду отключали: есть лампочка — нет Ильича; связь барахлит, в рубле — полушка, в ночь все дороги замело, а тракторист — похмельный Пушкин, жене угрюмой помело суёт: «Слетай, карга, за гревом; ты ж ведьма, хоть и человек; душа горит, вся жизнь сгорела; слетай, не то уйду — навек; контрактом все долги покрою, в танкистах заживо сгорю, чтоб знали все — погиб героем...» и прочая. По декабрю картина, в общем, рядовая, красот в ней — ровно на стакан: не пить у нас — не видеть Рая, что с трактора, что от станка.

***

Зимою тайное беспечно. Слова лишаются цены. По ленте снежной целины, гляжу — ползёт

бульбашник вечный, изделье славной старины: кряхтит, буксует, рвёт надсадно, пускает сизые дымы. Видать, где ведьма, там засада, хоть по весне, хоть средь зимы. Хмельной спаситель чешет шею, баранку крутит, бьёт рычаг: зол деревенский наш каршеринг, и баба наша — горяча.

Что ж, еду, лесом! Чорт со мной. И ангел — рядом, за спиной.

***

А лес молчит, тысячезимний, — тяжол, прозрачен, затаён. В нём, не в словах — душа России, необозримый окоём.