Рождественский очерк
Не приведи бог, друзья вам родиться в средневековье в Европе, это просто жуть! Жрать нечего, мы реально бедствуем, а завтра Новый Год – Рождество по-нашему, по-средневековому. Мой отец работает истопником парового органа. А паровой орган это короче, такая агрегатина, размером с большой концертный рояль, только в добавок с паровым котлом для воды и топкой для угля и с трубой. Эту дур-машину впятером затаскивают в салон, где будет играть сам Шуберт за день до празднества, когда герцог со своей свитой придут в салон после церкви. Но где-то уже с вечера перед службой отец начинает протапливать орган. Вода в котле нагревается, создавая давление в трубах, Шуберт садится за клавишную часть и начинает извлекать из шайтан-машины звуки, нажимая на рычажки, кнопочки. Из медной гортани органа начинают литься ужасные ноты. Машина начинает шипеть. Шуберт подкручивает клапана. Кричит на отца, что бы тот следил за подачей угля и давлением пара в системе. Металлические механизмы начинают недовольно скрежетать. Шуберт матерится и лезет с маслёнкой в пасть машины, чтобы смазать шестерёнки. Где-то часа через четыре, звуки начинают звучать благообразно. Орган настроен. Шуберт весь чумазый в угле, в поту и рапсовом масле идёт отдыхать. Отец дежурит у машины, подливая воды в бак и подкидывая угля в топку. В помещении салона, где расположена отопительная часть холодно, отец кашляет, задыхается от чахотки и угольной пыли. За концерт герцог обещал нам подарить жареного гуся и несколько картофелин со спаржей. Семь сестёр и мать в ожидании рождественского обеда ждут нас с отцом.
Скоро праздник, вот уже подъехал Шуберт, в праздничном платье, достал ноты, пробует играть. Я прибегаю к отцу из дома – мать послала ему глиняный горшок с похлёбкой из полбы.
Бал начался. Под звуки вальса Шуберта все едят и пьют, несколько фрейлин с кавалерами танцуют в центре зала смешно отклячивая зады. Шуберт распаляется, его сильные, корявые пальцы, словно корни имбиря цепко дёргают упругие рычажки, давят на клавиши инструмента и восхитительная музыка окутывает пирующих и они с большим рвением пускаются в танцы.
– Шуберт гений! – восклицает герцог.
– Вина Шуберту! – кричит герцогиня. Шуберт не обращая внимания на танцующих, продолжает усиливать темп игры, отхлёбывая из графина. Из медной пасти парового органа льются звуки целого оркестра: скрипка, виолончель, цымбала, валторна, фагот и ещё множество других неизвестных мне звучков. Дамы кружатся с кавалерами как будто внутри них раскручиваются какие-то пружины, всем жарко, все хотят пить вина.
– Эй! Мальчишка, – кричит мне толстый господин в обляпанном гусиным жиром жабо, с бородавкой на носу. Это церимонимейстер. – На вот тебе монету, – произносит он чавкающим ртом, брызжа в меня крошками, – пусть истопник добавит ещё жару, хочу чтобы музыку слышал король! – Но господин, – возражаю я, – Машина может не выдержать! – Исполняяять! – орёт от гнева красный господин.
Отец в приступе удушающего кашля уже того гляди потеряет сознание, болезнь душит его. Я открываю топку и закидываю десять лопат угля.
Через несколько минут раздаётся мощный хлопок. Очнулся я уже в сугробе, а по снегу всюду раскидана вкусная еда с рождественской трапезы: жареные поросята, гуси с яблоками, много хлеба, дичи, и жареной брюквы в брусничном соусе. и несколько картофелин. Где-то поодаль матерился Шуберт.