Новолетие по новому
- Вот так Степан Афанасьевич. Сам, в златоглавой, слышал указ царя-батюшки, на площади читаемый, мол, не бывать семь тыщ двадцать третьему году, а всем отмечать тыща с семью сотнями, - Иван Андреевич, помещик из Тульского уезда, вздохнул и наполнил чарку смородиновой настойкой.
- Эва как содомиты заморские царю голову задурили. То бороды надоумили брить, теперь вот года сокращают, а что дальше? Бабские платья носить станем, да зад салом мазать, чтобы друг с дружкой тараканиться?
Степан Афанасьевич, сосед Иван Андреича по земельным наделам, добавил еще неприличное слово и перекрестился на красный угол.
- Ты, Стёпушка, не возмущайся. Государево дело указы писать, а наше - выполнять. А то царь даром, что молод, но на расправу скор. Что не по нему, так сразу морду бить или зубы рвать. А одному писарю нерадивому, слышал, и елду укоротил. Потом правда извинился и пять рублёв серебром отсыпал, но что тому с того серебра. Хер на него не купишь. Там и лекарь пришивал, и бабка-знахарка травки прикладывала, и колдун из чухонцев, заговоры шептал - все мимо. Нет елдака - похож на мудака. Он тогда рубли эти переплавил да отлил себе славный конец. Ремнями к поясу пристегнул. Вроде в портках и на мужика похож. Бабам в новинку, а ему что? Только серебро истирает о нутро бабское. Убыток - и никакого удовольствия. Так что сказано - Новолетие праздновать по-новому, будем праздновать. Я своим холопам уж наказал, чтобы дерево в лесу подобрали да привезли в дом.
- Какое дерево?
- Дык обычное - ель! В указе и про это есть - всем иметь в доме дерево. И украшать его всякими красивостями и чудесами. А как день следующий настанет, так жечь огни большие и яркие, чтобы было видно всем - праздник и веселие. А кто не исполнит, того царь самолично на верхушку самой высокой ели голой задницей посадит и сидеть тому до святого Рождества, волхвов высматривая. И сам то проверит, лично прокатившись с ревизией по окрестностям.
- Так что ж я сижу тут! Бежать надо. А то пока мои лодыри до леса добредут, да дерево срубят, так уж и государь пожалует с корзиной пряничных кренделюлей. Бывай здоров, соседушка, побегу! Как все пройдет, милости прошу в гости. У меня две холопки новые - ох и зело сисястые. Как смотрю на них, так слюна до пола свисает. Такое представление, что никаких этих театриев не надо, богомерзких. Приезжай. Полюбуемся, да настоечки отведаем.
Степан Афанасьевич расцеловался на прощание с соседом, вышел во двор, сел в сани и, настегивая лошадей, помчался в свой надел, бормоча под нос: “Вот напасть какая! Дерево! В дом! Да как же это такое удумать! Ох, изведут царя немцы с голодранцами. Лишат разума, а Руси пропадать!” Так, причитая, и добрался до дома.
Бросив вожжи подскочившему дворовому, он поднялся по лестнице и, обстучав сапоги от снега, вошел в свой терем.
- Быстро ко мне Васятку, Ефимку и этого, как его, мальца… Квадрата, прости Господи Дьяка бы крестившего выпороть, ведь не перекрестить уже. Еще говорили ему, втолковывали, Кодрат, апостол из семидесяти, но зеньки залил свои и ничего не понимает. Вот уж пятнадцать годков паря в квадратах ходит. Спасибо, что не в треугольниках.
Через минуту все трое стояли перед помещиком:
- Вот что, робя. Сейчас берете топоры и в лес. И к завтрему, чтобы срубили самое большое и красивое дерево и притащили его сюдой.
- Так, Степан Афанасьевич, дровишек то заготовлено - на три зимы хватит.
- Бестолочи! Это не для дров, а для красоты. Прита́щите. В дом занесете. Тут мы поставим его посередь горницы и будете, скоты, радоваться и веселье изображать, когда царь приедет смотреть.
- А чему радоваться-то, батюшка?
- Тому что елдак у тебя свой, а не серебряный, дубина! Всё. Идите и несите дерево, пока я не осерчал.
**
- Что за блажь у барина - дерево в дом, - Ефим, поплевал на руки и достал из-за пояса топор, - какое рубить будем, землячки? Мож вон ту елку?
- Да ты совсем с ума сошел, Ефимка, - возмутился Василий, - мертвяцкое дерево и в дом тащить. Барин нас точно тогда выпорет. Давай вон то… Большое и красивое.
В лесу застучали топоры…
**
- Вы что притащили, разбойники! - помещик смотрел на трехметровый дуб с дуплом, из которого испуганно выглядывала проснувшаяся сова. По ветвям носились белки, не желающие покидать обжитое место, - Ель нужно было, ель! Что я царю скажу, как заглянет ко мне? И времени уж нет менять что-то. Ох, ироды, без ножа режете!
- Как можно-то, кормилец, ведь не знали какое рубить древо. Выбирали-то по красоте. Да и что та ель. Так и скажешь царю - дуб он самый красивый и крепкий, мол, как ты государь, на коем стоит наше благоденствие.
- Едет! Царь едет! - заголосила с порога горничная.
- Всё! Ставьте быстро это чудище. Ох ты, святые угодники, а ведь еще украшать! Марфа, Глашка! Лезьте на ветви, раздевайтесь, будете русалками. Та груди-то развесьте. Ух, красотища! А ты, Квадрат - в дупло. Будешь… Ой… Здрав будь, государь, с Новолетием тебя…
**
В зад кололи иголки и было холодно. С высокой ели Степан Афанасьевич не видел волхвов, но видел огни своего горевшего амбара. Царь Петр отмечал Новый Год…