На конец
Павел проснулся от предрассветной прохлады. Правда, настоящего рассвета не было уже давно. Только непрерывная серость неба, которая периодически становилась как будто светлее. И так года три уже. Кажется. Счёт дням потерян.
Он потянулся до хруста и приподнялся, опёршись на руки. Вокруг — только мёртвая тишина погибшего леса. Точнее, его останков. Вместо деревьев — обуглившиеся хлысты стволов, вместо травы — пыль и радиоактивный пепел.
Впереди виднелся ржавый остов переломленной у середины мачты, наверное, бывшей ЛЭП. Впрочем, этот замеченный вчера ориентир можно было и не запоминать: неуловимый, неслышимый, но явственный голос, звавший куда-то, ощущался сегодня как никогда сильно.
***
Впервые Павел почувствовал его, когда, бросив лопату, в изнеможении повалился у только что закопанной могилы Славки. Он хорошо помнил, как непрерывно бившаяся в висках мысль «вот и остался я совсем один» сменилась настойчивым зовом. Сначала очень тихим и ненавязчивым. Потом — нарастающим с каждым днём и каждым часом. И наконец — заглушающим все доводы разума о том, что глупо менять на неизвестность это в общем-то безопасное место. В котором есть и регулярно дающие конденсат железные стены, и небольшая плантация безвкусных и жёстких, но всё-таки съедобных грибов, и даже иногда попадаются крысы. Но как ни странно, вместе с уверенностью в необходимости идти куда-то появились лёгкость и спокойствие.
И он день за днём шагал по пустынной земле. Удивляясь, что направляется явно туда, откуда несколько лет назад бежал, боясь оглядываться. И как ему раз за разом везёт так, как давно уже не везло. И ещё тому, как нахлынувшее поначалу всепоглощающее чувство одиночества… забылось, что ли. Хотя все это время он не встретил ни одного живого существа. Даже крысы.
***
Сидя среди абсолютной тишины мёртвого леса, Павел в очередной раз подумал: «почему так?». Может, все дело в том, что появилась цель большая, чем просто дожить до следующего утра. Понять бы еще, в чём она заключается на самом деле. Впрочем, это тоже не столь важно, главное — она есть.
Паша медленно встал: на четвереньки, затем распрямился. Голова закружилась: пятый день без еды давал о себе знать. Сделал аккуратный глоток из фляжки, взболтнул её и, критично прислушавшись, определил: остался ещё один, может, два. Последних.
Не то чтобы он ощутил какой-то страх, но привычка мыслить рационально заставила оглянуться, чтобы прикинуть в каком направлении можно попытаться найти что-то похожее на источник пригодной для питья влаги. И внезапно Павел почувствовал: она ему не понадобится. Сегодня всё закончится. Всё. И он снова не почувствовал страха, скорее, облегчение, что можно продолжать путь без промедлений.
И Паша побрел вперёд, туда, куда звал его голос. Он шёл механически, не вглядываясь в окружающее его пустынное однообразие. А оно изменилось. То и дело стали попадаться торчащие их земли ржавые решётки и куски труб, кусочки бледного, очевидно, выцветшего пластика, и массивные камни правильной формы. Павел присмотрелся к ближайшей глыбе и различил буквы: «…мним, скорбим...». Да, останки леса сменились останками кладбища.
Вот два покосившихся креста. При взгляде на них внезапно пришло понимание, что цель достигнута. И наступила полная тишина. Даже ставший привычным зов исчез. На облупившейся табличке Паша прочитал, наполовину угадывая, свою фамилию. И он вспомнил эти кресты. И как он приходил сюда в детстве. Сначала с бабушкой. А когда появился ещё один холмик — с мамой и папой. Затем один. А потом… Вспоминать дальше было страшно.
И вдруг стало очень светло. Павел поднял глаза: впереди по небу разливалось ослепительно белое сияние. И всё пространство заполнилось громовым рёвом трубы.