Воронка времени (в мажоре)

Новогодние сны — это некий посыл,
предсказание звёзд по нечаянной гуще,
щекотание пяток слезою росы…

Под лиловым торшером Луны Всемогущей
Лору Палмер в фольгу заворачивал Линч —
печь в духовке времён удивительно просто
…
Ильича (вот же лажа!) разбил паралич,
аккурат посреди новогоднего тоста.

«С Новым годом, товагищи.», и замолчал,
только взглядом буровит соратные рожи.
Баба в сизом манто заорала: 
— Врача!
— Горько! — взвизгнул абрек в пиджачишке из кожи.
Горький вытер салфеткой батистовый рот,
рассудительно молвил: 
— Оставьте в покое.
Троцкий выпил, с икрою сожрал бутерброд,
подошёл к Ильичу, и потрогав рукою,
заключил: Ща нарядим, как ёлку!
— Дебил! —
это Крупская шаркнула звонким небасом, —
Он же, Лёва, тебя, как родного любил!
И коньяк закусила кусочком сибаса.

Пошептавшись, Зиновьев, Бухарин и Ко
порешили: 
— Поставим на площади, гипсом 
или глиной обмажем, — во веки веков
пусть являет собой идеал коммуниста!
…
Я терпел целый год, но декабрь — баловник 
заграбастал в объятия, сжал до икоты.
Всё застыло: мгновение взрыва и миг
перехода в Вальхаллу «окопной пехоты».

Тех, кто чудом дышал, добивали штыком —
застывали гримасами ангелов лица.
Наблюдателю боя всё ясно — в таком
плотном бое с чумой не удержишь границы…

Не охватишь умом, не опишешь пером
извращения знаков запойного кода.
На тринадцатый день мне напел К. Джером —
как отметить приход двадцать пятого года.

В санках трое друзей, не считая собак
(Кто собак не считал, понимает, о чём я),
мчим по улице Цоя в знакомый кабак
сквозь пургу и туман терракотово-чёрный.

Не считая собак, все мертвецки пьяны —
трое чукчей с картины «обмытие чума».
Пьяный мастер рассыпал все гвозди вины.
Мы забили: я, Чанга, и муж её Чунга.

Имена произвольны, — имён не учесть,
если пьёшь целый год, прерываясь на пляски,
и желаешь продолжить в таком же ключе
самый пошлый сюжет самой редкостной сказки…

— «Чуть помедленней», лайки! — кричу я во мрак.
Но дворняги со страху теряют дорогу…

Мы летим, кувыркаясь, в глубокий овраг,
по спирали уходим в лихую воронку,
в новой жизни сосуд.
Звёзды взгляды сосут.
Вот порог, вот кабак, вот медведь с балалайкой,
вот цыган красномордый с серьгою в носу
подаёт колбасу очумелым нелайкам,
приглашает меня и товарищей в зал,
где заносит Ильич руку с рюмкой для тоста:
С Новым годом, товагищи., — только сказал,
и застыл, сотрясая ресницами воздух
…
Трое чукчей вошли под Курантов «ба-бах» —
Чунга с Чангой и я — в яркий зал  ресторана.
А цыган и медведь всё считали собак,
и на небе — верблюдов, коней и баранов.

Вырвав потную рюмку из пальцев Вождя,
Чунга выпил немедленно, Чанга кричала:
— Фейерверков! Травы! Золотого дождя!
Я же хлопнул Вождя по плечу для начала…

Был и бал, и салюты из глоток на снег,
И трешо́вое порно, и пение «Мурки»,
И другое, постыдное даже во сне
Потерявшим края берегов по укурке.

Паралич отпустил, и закончил Ильич
новогоднюю ночь злобным рыком утробным…

А на пляже фольгу разворачивал Линч,
Предъявляя Снегурочку пьяному Бобу.