Джек

На поселок при исправительной колонии Гончаров вышел после двух лет, проведенных вначале в столичном СИЗО, потом на областной зоне, где так привык к запертым дверям, что едва миновал КПП, как растерялся от ошеломляющей свободы, ветрено пахшей мокрой зеленью и сладким ароматом женских духов.

Влажная и хрустальная атмосфера августа так мягко размывала очертания домов и людей, что Гончаров неожиданно прослезился в приступе забытого восторженного очарования.

Он благополучно добрался до барака осужденных поселенцев и первое, что увидел, зайдя на безлюдную кухню, это чугунную сковородку с холодными ломтями подсохшей глазуньи. А на клеенке длинной столешницы, в выпуклых лужицах молока, ноздревато мок забытый белый хлеб. За забором зоны все было иначе, там еда и табак были высоко чтимы и оберегаемы, и такой щедрой забывчивости не было и в помине. Обед на зоне — это суп на соевом мясе, сечка или перловка, серый влажный хлеб, половина яйца по распорядку три раза в неделю и ясное понимание смысла слов, что голод не тетка. Гончаров прогнал невольное желание понюхать остатки этой вольной яичницы, чему-то улыбнулся и погрозил пальцем в пустоту.

Где-то через неделю своей новой поселковой жизни Гончаров понемногу обвыкся и перестал удивляться доступности белого хлеба и размерам куска копченой колбасы. Зато в кофе продолжал опускать две ложки сахара с горкой, поскольку сознание упрямо не верило, что сахарница на столе не закончится.

Как и положено поселенцу, Гончаров пошел на работу и каждый день в обеденный перерыв заглядывал в маленькое кафе напротив комнаты семейных свиданий. Он здоровался с продавщицей, садился на стул у холодной витрины и разглядывал выложенные в ней продукты, читая этикетки, мысленно взвешивая куски сыра и запоминая названия баночных паштетов. Нет, он не был голоден и все эти продукты мог при желании легко купить и съесть, просто Гончаров ненасытно тосковал по свободе, любуясь сиянием холодных складок серебряной фольги из другого, давно забытого мира, восхищавшего сознание ореолом вольницы. И этот далекий и прекрасный мир был отделен от Гончарова витринным стеклом толщиною в два года оставшегося заключения.

Человеку нужны приметы воли. Когда в СИЗО тебя выводят на прогулку во внутренний дворик, первое, что ты ищешь взглядом, это краешек неба, не перехваченный решеткой. В изоляторе ты отвыкаешь от вида снега и радуешься, если случайно за окном тюремного продола приметишь облизанную дождем ледяную карамель...

Одной из главных примет свободы неожиданно для Гончарова стал старый Джек, подслеповатый поселковый пёс. Он был ничей и умел любить там, где никакой любви не существовало. Он плохо видел и больше доверял носу, а плохие и хорошие люди пахнут одинаково.

У Джека было много временных хозяев из поселенцев, но они освобождались и уходили, а он оставался и ждал следующего. Гончарова он выбрал не сразу, но со временем стал сопровождать его по посёлку, уважительно держась немного сзади. Джек или шёл вслед за Гончаровым, или сидел и ждал Гончарова, других состояний души у него не было. Джек ждал Гончарова у штаба, куда тот ходил за разрешениями на свидание. Ждал возле жилого барака, где ночевал Гончаров. Ждал под дверьми конторы, где Гончаров работал. Ждал у плаца, куда Гончаров ходил на перекличку. Он всё время ждал, и Гончарову уже казалось, что за дверьми его ждёт не Джек, а сама свобода, терпеливо и преданно ожидающая его освобождения.

Каждый день Гончаров кормил Джека, защищал от черного пса Цыгана, подкладывал теплые подстилки под его старые бока, разговаривал с ним. Джеку можно было доверять и не опасаться предательства, быть сданным с потрохами за нарушения, потому что любой проступок в колонии имел тяжелые последствия: или отменят свидания с семьей, или лишат права на УДО, а проступок можно найти во всем, например, в ношении зажигалки вместо положенных зэку спичек.

Переклички были по несколько раз в день. На одну из них на плац возле барака пришел хозяин для проведения воспитательной беседы. Все построились, а хозяин медлил с разговором и смотрел на Джека, который в суете построения потерял Гончарова из виду и теперь растерянно крутился перед замершим строем. Но хозяин не проявлял раздражения, а просто ждал, пока Джек найдет того, кого ищет, и успокоится. Джек нашел Гончарова во второй шеренге, и хозяин повел разговор о недопустимости нарушения правил ношения одежды. На поселке все старательно избавлялись от лагерных курток с отрядными бирками, от бумажных зэковских ботинок, от черных фесок с козырьками. А хозяин требовал дисциплины, и все послушно соглашались носить положенные казенные робы, но не носили, и это был привычный разговор. А про Джека в строю хозяин не сказал ни слова. Старый Джек был в колонии на особом счету.

После проверки и короткого перекура Гончаров отправился к месту работы. Уже у ворот он привычно обернулся на Джека и заметил на крыльце барака дневального. Тот весело щурился на солнце и держал в руках полдюжины крохотных котят. Заключенные любят кошек, что на зоне, что на поселке, подкармливают при случае, гладят, отвлекаясь от тяжелых мыслей. Вот и тут в бараке жила черная кошка, которая недавно вывела котят, крохотных, слепых, едва пищащих. Джек голову поднял, прислушался. А дневальный, круглолицый и рябой, небрежно подкидывая котят в воздух, хвастанул Гончарову:

— Комиссию ждут, в бараке с утра марафет наводят.

— И что? — спросил Гончаров, глядя на котят.

— Цирк с конями, — дневальный достал сигарету, прикурил, — отрядник велел всех в ведро! Чтобы духу кошачьего в бараке не было!

— Ты не топи их, спрячь, — сказал Гончаров, — пока комиссия не уедет.

— И ведра нигде нет, — дневальный оглянулся, — ладно, в люк их побросаю, там глубоко.

— Слышь, что говорю, — повысил голос Гончаров, — спрячь котят на время!

— Не-а, их мать отыщет и вернет, а там комиссия, — дневальный спустился с крыльца, — и мне точно кабзда, или в изолятор, или на зону. Не, я за котят не впрягусь. Где-то я лом видел, люк поддеть.

Гончаров медлил с желанием отобрать котят силой. И ненавидел себя за эту медлительность. Ведь всё же просто: дневальному вмазать, котят отобрать, надежно спрятать, а что потом? А потом всё плохо. Дневальный, сука, спалит отряднику кипиш, котят, побои, да еще перед приездом важной комиссии. И понеслось! Хозяин озвереет, шмон устроит, Гончарова накажут, оформят на него административный акт и отменят долгожданное судебное заседание по пересмотру его дела, на которое он очень надеялся. И все его ожидания на уменьшение срока заключения будут напрасными, и никакого смягчения приговора уже не состоится, и он останется на поселке еще на два года, а это семьсот тридцать дней и семьсот тридцать ночей неволи. 

А неволю надо считать не в годах и даже не в сутках, а в часах и минутах, потому что каждая из них тянется вечностью. И даже крохотные-прекрохотные секунды прямо сейчас уволакивают Гончарова от совсем, казалось бы, близкой и возможной свободы. И теперь ему нужно принимать решение, как ему поступить: так или не так, так или не так. Тик-так, тик-так, тик-так! Гончаров медлил и не смотрел на котят.

Дневальный сходил за ломом и подковырнул им крышку люка. На крышку положил котят. Они лежали на первом и последнем в их жизни солнце и ждали, пока их бросят в колодец, а колодец глубокий, внизу трубы. Джек подошел к котятам, обнюхал. Они громче запищали, может, думали, что мать подошла.

— Сожри их, Джек, — сказал дневальный и пихнул котят носком ботинка. — Гляди, поздно будет.

Джек, услышав свое имя, подслеповато посмотрел на дневального и потянул носом воздух. 

Котята пискнули от тычка ботинком и испуганно примолкли. Едва дневальный занес ногу, чтобы окончательно спихнуть котят в колодец, как старый Джек, клёкотно всхрапнув, впился в эту ногу стертыми, но еще сильными клыками. Брючная ткань треснула, и в прореху вынырнула худая нога в надраенном ваксой ботинке.

— Сука! — заорал дневальный, выдирая ногу из клыков Джека. — Сука!

— Джек, Джек, — Гончаров успокаивающе трепал Джека по голове, потом схватил за шею, пытаясь оттащить его от дневального, пока тот выл и крутился, добавляя этим только ссадин и царапин пострадавшей ноге. Не устояв, дневальный свалился на землю, и Джек, ловко перехватив его обмусоленную ногу, передвинулся к белому хрупкому колену.

— Ну, хватит, хватит! — Гончаров торопливо наклонился, чтобы оттащить Джека за задние лапы, но не успел. Джек выпустил ногу дневального, глухо рыча, попятился для броска к его тонкой шее и сослепу провалился в открытый колодец.

— Падла, — всхлипнул дневальный, прикладывая кусок штанины к ноге, — убью, нахер!

— Себя побереги, — бросил ему Гончаров, заглядывая в колодец.

Джек лежал на боку, глаза его были открыты, и он дышал. В колодце было темно, и где-то капала вода.

— Джек, держись, — сказал Гончаров, — сейчас вытащу! Потерпи!

Джек поднял голову, посмотрел вверх и шумно втянул воздух, привычно проверяя мир на запах.

— Ладно, котят я спрячу, только ты никому, — с трудом выдавил из себя дневальный, — если мужики про люк узнают, меня туда скинут.

— Бегом тащи пожарный рукав! — крикнул Гончаров. — На нём поднимем Джека! Бегом!

— Бегу, — дневальный с трудом поднялся на ноги, — болит, чёрт, но я бегу, бегу.

Джека осторожно подняли. Он хромал, но твердо держался сзади Гончарова, на своем привычном расстоянии.

Вскоре состоялось выездное судебное заседание по уголовному делу Гончарова, остаток срока ему заменили на штраф, как вставшему на путь исправления и не имевшему административных взысканий. И Гончаров уехал домой на два года раньше.

Джека он с собой не взял, как не брали все прежние временные хозяева, отчетливо понимая, что совершает подлость, выдаваемую за традицию.

Впоследствии Гончаров звонил в поселок, в то самое кафе с витриной, и знакомая продавщица говорила, что Джек жив, все еще приходит и ищет его, внюхиваясь в воздух. И в эти мгновения совесть Гончарова снова походила на испуганного, беспомощного и попискивающего котенка, оттаскиваемого Джеком от неумолимой бездны колодца.