Я надеюсь заснуть

Несообразной несуразностью представляется мне мысль людей о том, что животные чисты и счастливы. Диковинная дикость — предположить, будто весь день спящий кот это верх стремления порывистого рассудка человека. Желание быть питомцем, спящим и питающимся весь день — неосмысленный смысл земли. Как я могу, будучи чистым, познавать радость? Как я могу, будучи глупым, познавать страдание? Чем глупее я сам — тем реже я повторяюсь. И если глупый человек повторяется в словах и пестрит тавтологиями, то человек знания повторяется в своих жизнях и себе. Бледна и бедна та жизнь, которая не повторяется; чей пример не будет использован в истории. Все её страдания и радости, взлеты и падения ничтожны и лишены значимости. В лице спящего на столе кота я находил мириады повторений, приевшихся до иллюзорного однообразия. И глядя на мех, длинные усы под носом и над глазами, вогнутые когти, я отождествлял себя им. Тогда ко мне пришло откровение, что блохи на теле кота, спорящие о том, какого цвета глаза у их собаки, куда более осмысленные, будучи просто хуманизироваными героями. Что их жизнь, не знающая в лицо начало и конец, куда более повторима и значима. И наконец, я выхожу за котом на улицу. Он вываливает себя на траву солнечной лужайки, перекатываясь лапами к верху. Цвет растений привлекает мое внимание и я гляжу на деревья и цветы, гибнущие от холодного ветра. На их стебель, что лишь крепнет, не благоухая и не имея пестрот... Ныне я хочу быть счастливым: как жизнь камня — постоянный обморок. Она там счастливее, где ближе к небытию...

За глазами и окном — поле. Твёрдо-синее грозовое небо и мои золотые волосы, развевающиеся от разверзнувшихся ураганных высот. Они ласково трепают мою шею и лицо, давая мне понять кто я есть, словно неугомонная прядь между бровей — сам я, скользящий через вселенные. Земля — как упругая губка, пружинящая под ногами. У нее плотность трупа. С каждым шагом нога вминается в поколения мертвых предков. Их тела, их сгнившая и трансмутировавшая плоть стали веществом земли. Когда ешь, перевариваешь их сущность — плодородие, пережившее их разложение. Таким образом, они живут через меня, через моё потребление воздуха, пищи, воды. Когда вдыхаешь — вдыхаешь смесь газов, которые их тела выделяли в процессе разложения, восстанавливаясь твоим телом. Воздухом, который есть кровь, трудно дышать, но я научился. И колосья в поле — я, только со знаком плюс. Они, по их мнению, точно предугадывают направление ветров, хоть никогда не узнают этого, будучи давно скошенными. И кот мой, откровенно оставшийся дома, тоже я. Так расплетай же косу, жизнь. 

Этот день знаменуется осознанием себя, истинно животного и живого. То есть, волосатого, дурно пахнущего и чистого. Ни одной мысли. Ни одного взгляда. Лишь немой слух ко словам бо‌льших: «всё он понимает...» Да, сегодня я понимаю всё. И общаюсь я посредством нечленораздельной, своей речи только с теми, кто не понимает меня. А там, где меня слишком часто понимают, я росту чужим. Каждый раз, чтобы быть названным умным, нужно стать запредельным. У меня есть пара друзей. Я могу считать их друзьями лишь потому что нахожу в своем отношении к ним столько же противоречий, сколько в себе самом. Я не прихожу ни к кому из них, чувствуя себя застывшим в глине и радость мою они видят лишь когда сами являются её причиной. В них не найти несокрушимого взора и взгляда вечности, они не земные боги. Так что друзей у меня нет. Я живу в не особо большом городе, любя его. Так как сегодня я чист, все понимаю и ничего не говорю — я загляну в глаза каждой собаке и лошади. 

Полтора выстрела в час — моя война. Шинель моего выбора на теле. Помня, где дом приятеля, обозначившего днешнюю встречу, я расхаживаю по улицам и улочкам, попутно задевая руками все возможные листья кустов этих мест. Грязные, пропутешествовашие мимо собаки без белков глаз. Я осознаю, что в их глазах я не увижу ничего светлого, если не возьмусь за их горло и не оттяну веки. Чист я. Нахожу новую собаку и бросаюсь к ней в объятия, ловлю, руками тянусь к глазам. Собака кусает меня. Остаюсь сидеть на обочине. Любуясь всей этой майей, гоняю комаров. Понимаю как подняться и бреду дальше. Звуки плётки и аппетитное стучание копыт. Не женщина, но лошадь с повозкой пробегает мимо, совсем не дав мне шанса взглянуть и убедиться в том, что я понимаю. Спустя пять минут ходьбы две лошади мирно тащат повозку с пока ещё золотым сеном. В их темных глазах — веки веков. Мне дурно от мысли о том, что они могут спать стоя. Колени не находят перерыва от понимания земли. И когда плеть коснется и моей спины — я хочу заснуть. В юности мне пытались проломить колени, оставили ранения и я стал синоптиком не хуже пшеничных колосков, посему дюжину дюжих лет подряд я провожу с дикой болью в коленях по вечерам и ночам, так что одна лишь мысль о сне на прямых ногах заставила бы мой вчерашний ум страдать. За спиной остаётся двор с ветхими амбаром и сараем, откуда доносится смех, ругательства и жалобное ржание. Женоподобный мужской голос несёт в себе нотки притворившейся дружелюбности заплесневелой. Я понимаю. 

Друг открывает мне ворота и в просторном, свободном дворе ждёт широкий дубовый стол, заполненный даже не на треть. Убранства стола — лишь бутылки с вином и пять запеченых перепелов на досках. Он искусный винодел — это проглядывается во всем. Он так же умеет ждать, пока лоза души растянется и вызреет. Он мастер наводить мутную, винного цвета, густую дрянь на слабый рассудок. И больше всего он привык топтать души ногами в бочках. Из-за угла дома появляется мой второй компаньон, третий член нашей гильдии. Вдвоем с ним мы были непревзойденными пугалами, верзилами, снискавшими к себе благосклонность слабых. Только вот его кулаки в обхвате были на две трети больше моих. Он менял женщин часто, ибо большинство из них бывали им задушены, как плата и прибавка к величайшему наслаждению. Он не брезговал промышлять грабежом и убийством. Но лишь одна вещь могла заставить его черные волосы и щетину дрожать, ожидая удара молнии — любой мальчишка, посмотревший ему в глаза. Крепкий, напыщенный и злой — наш друг впадал в истерику и панику, как только его судьба подкидывала ему честное сражение. 

Мы сидим за столом и они обсуждают ещё одного гостя, кому положено присоединиться к нам, освободить узкий круг. В попытках объяснить мне кто должен прийти, хозяин дома вопрошает:

— Понял?

— Да.

Я соврал. И я понял, что соврал. К счастью, чтобы стать животным, мне не нужно досконально менять всё. Я сохраняю привычку пусто понимать или смотреть на золотое поле на склонах под пасмурным небом, что виднеется со двора друга, ведь его дом тоже расположился на склоне. Я привычно заглядываю на другую сторону, во владения реки, где память оживает и пока вокруг меня разверзаются объяснения — я вспоминаю каждый шажок вдоль русла. Я вижу камыш и порой, кажется, даже слышу плач глухарей, глядя на гирло речки. Там остров могил молчаливый... Там могилы юности моей. Туда отнесу я вечнозеленый венок жизни. Товарищи отпускают шутки и носят ко столу лук. Иногда присаживаясь рядом со мной, они заговаривают. Они уроженцы тех же мест, что и я, им столько же лет, сколько мне и с одним из них у нас даже глаза одного цвета, но я слишком дружелюбен с ними. Значит, они и близко не похожи на меня. Сыпятся вопросы о моем прошлом уходе без прощания. Льются рассказы о будущем прошедшем. Мы, словно обнявшись, вспоминаем наши шалости и озорную молодость. Мы пытались обучиться езде на лошадях. Мы часто воровали различные мелочи из новых и старых домов. О вы, образы и видения юности моей... О вы, взоры любви, вы, божественные мгновения, как скоро умерли вы... От могил ваших, возлюбленные покойники мои, доносится до меня сладкое благоухание, слезами облегчающее сердце мое.

Издалека, но ближе, чем кажется, слышится плачущее ржание лошадиное — прерывистое и болезненное. Господин двора встаёт из-за стола и пропускает во двор мужчину лет 40, с уютным животом, сидящего верхом на худой и старой лошади, тащащей за собою повозку с мешками, в которой откровенно хватило места бы, право, ещё на троих человек. Гость, спешиваясь, опирается двумя ногами на правое стремя и передние ноги лошади подкашиваются. Она не падает и в попытках сохранить гордость лошади — даже вздымает голову выше положенного. Мужчина со скупой улыбкой хлопает животное по боку, проходя к повозке, чтобы дать нечто, завёрнутое в серую тряпку, моему другу. Лошадь у него за спиной принимает тщетные попытки изобразить людской кашель, однако все мы слышим лишь смехотворное щёлканье и хрип, а видим дрожащие ребра под бурой кожей. Мне подумалось, что если бы старую слугу всадника хотели изобразить в театре — хватило бы парика из трёх волосков, чтобы отобразить ее гриву.

Два хозяина — дома и лошади сидят с нами за столом. Последний мутными, как топь, глазами охватывает меня и стол, запивая куски птичьего мяса красным вином. Они активно беседуют и в голосе новопришедшего я, наконец, узнаю те фальшивые, насмешливые и высоко-женоподобные нотки, что являлись моему слуху часами ранее. Мы не знакомились, но взглядом без улыбки я сообщил ему своё знание. Не ведаю, понял ли он меня из глубины, хотя я, словно старый пёс, гляжу на него слишком осмысленно. 

Начались обсуждения знакомых купцов, сделок и денег. Каждый раз, когда я слышу городских, то есть, людей, мне не терпится схватиться за саблю. Но сегодня я наделён лишь прицелом — глубокими глазами. Я и мой похожий на меня товарищ не особо мешаемся в разговоры двоих господ о деньгах. Тема меняется и хозяин лошади хвалится тем, что делал с дочерью своей второй жены. Лошадь слёзно ржёт. После он рассказывает о своих похождениях и рейтинге подруг третьей жены. Его разбирает добродушный смех. Дутый живот сотрясается. Хозяин двора тоже смеётся, но прекращает раньше, взглянув на меня и мои, казалось, без белков, глаза. 

— Ну хватит, ладно тебе, — сказал он нашему новому знакомому, указав на то, что мне особенно неприятно это слышать 

— Прошу прощения, если обидел, приятель. Нескромные мы.

— Все в порядке, — с ухмылкой отвечаю я. 

Он не обижал меня, ведь моё впечатление о нем сформировалось будто ещё до знакомства. Могу ли я обижаться на укусившую меня собаку, которую я схватил сегодня? Могут ли меня задеть минувшие поступки человека, лужей растекающегося от малейшей попытки представить себе мир вне себя самого? Когда злишься на людей — чувствуешь, что их поступки для тебя важны. Ничего подобного я давно не чувствую.

В тот вечер мы выпили пять бутылок вина, большая часть которых пришлась на моё чрево, съели всё мясо на столе и просили добавки. Правда, съели ли? Некоторая часть жаренных перепелов осталась лежать на полу, так как пузатый наездник, заручившись поддержкой друзей, решил кормить свою лошадь мясом, пихая ей в рот куски с костями, подталкивая кулаком её нижнюю челюсть, громко смеясь, ведь давно не кормил её хорошим сеном. Лошадь забрызгивала всё слюной, сопротивлялась и в один момент пробила себе нижнее нёбо косточкой, вставшей поперёк. Проступила кровь, раздался скрип из её глотки и она укусила хозяина. Он бьёт её ладонью по морде, толкая и она пятится назад, ударяясь о стену дома. Её левая задняя нога подкашивается, но она быстро оправляется, четыре раза стуча копытом о землю. Голова животного мотается из стороны в сторону. Все пьяны. Они едва ли не запрыгивают друг на друга, бьют по затылкам. Ссора. Малознакомый человек рвется сесть на лошадь и умчаться, но она не слушается и готова вот-вот упасть. Он возвращается за стол. Шум, крик, смешки и смех, птицы кричат, за околицей — лай собак, черви вворачиваются в перегной, пьяный паук ползёт по моей лодыжке...

Какое-то время мы просто были не здесь... Нас не ждали ни салатовые небеса, ни острые скалы, ни лесистые горы. Теперь есть лишь дружественные гнилые спины рядом. Полная чаша... И воздух такой жидкий... Тёмные воды принимают начало послезакатного часа этого дня. Мои ветры уходящего лета, унесите с собою и июльский гром прошлых лет... Гладь реки, не выпускающая на поверхность, поглоти же майский дождь моего детства. Ибо я заглянул в глаза вселенной — и с тех пор даже весеннее небо и летние цветы отравлены для меня её ядом. 

Друзья зажигают фонарь во дворе и ставят ещё один, масляный, на стол. Товарищ, смуглый громила, особо не участвовавший в спорах этого дня, решился проявить себя, как повелось издавна. Он предлагает поспорить, что задушит своими ногами лошадь. Ему не столь интересен выигрыш, сколько предмет спора, да и сам я не слушаю на что они спорят. Он опирается массивными кулаками на стол и величественно поднимается. Лошадь схвачена за узду. Он наклоняет её голову к себе и они смотрят друг другу в глаза, клянусь, лошадь тоже. И я вижу дрожащую кожу на тощих боках верного животного, мне видятся его глаза, я смотрю, как волнуется её хвост. Лошадь всхлипывает. Колени тоже дрожжат. Весь вес моего товарища принимает на себя тело лошадки и он оказывается у неё на шее, карабкаясь к самой тонкой её части. Когда-то хозяйский зверь, ныне — милое бурое пятно в моих глазах, она старается держаться гордо, осознавая или не осознавая, и будто собирая последние силы своего года бытия — она стоически выдерживает вес великана. Господа смотрят с интересом, улыбаясь. Ноги смыкаются и начинают перекрывать дыхательные пути, лошадь напрягается, а затем и вовсе силится встать на дыбы, но не может. Она скулит. Всё вокруг осыпает острым кряхтением и жадными, никогда не удовлетворяющими, вдохами. Силы постепенно покидают это пятно в моих глазах и она склоняет голову, а через пять секунд и вовсе падает на передние колени. Валится на пол голова, а затем и всё тело, от чего мой друг неслабо ударяется о землю коленом. Это самое неприятное. Лошадь ещё остаётся брыкаться на земле, как и десятки лет назад на лугах, но результатом мытарств остаются лишь пресные слезы, стекающие по шерсти. Она уже не дёргается и никуда не рвётся, но не закрывает глаза. Человек ослабляет хватку и я встаю из-за стола, чтобы помочь ему подняться. У заднего копыта лошади старый, шитый шрам. По краям глаз видны белки. Лошадь испражняется посреди двора и умирает. 

Я получаю удар кнутом по спине и засыпаю на прямых ногах.