Двойная Вербовка — 1

Я просыпаюсь в комнате из трёх углов, которую заливает всерастворяющий болезненный свет. Отодвигаю хрустящее одеяло в ноги, сажусь в кровати и потягиваюсь. В белом окошке шумит утренняя толпа, но я не вижу ни её, ни окна. Я просто знаю, что оно есть, и слышу шум.

Я сплю и вижу сон.

Мой взгляд падает на чёрный край кровати, и в голове из ниоткуда рождается кристально чистая мысль: «Если я свешу ноги, я проснусь». Я не хочу просыпаться. Не хочу свешивать ноги. Ведь теперь я дома. Пусть и вижу лишь три угла своей комнаты, которые не растворились в болезненном свету.

Я падаю обратно в кровать, и одеяло с простынями будто змеи-душители окутывают меня. Сдавливают всё плотнее и плотнее, пока я проваливаюсь в матрас. Простыни обращаются в доспех, и я протекаю на первый этаж, к выходной двери. Я собираюсь в патруль, но тут за моей спиной раздаётся грохот. Я встаю у старой двери, в которую кулаком бьёт моя мать. На подносе стоят тарелки, а дверь стоит закрытой. Как обычно, я помогаю матери. Я отпираю замок и оказываюсь в вонючем кабинете.

Пол кабинета прячется за жёлтыми чертежами. Множества книг устилают столы, а многочисленные страницы вплетаются одна в другую и образуют единую инертную массу. За большим и массивным столом с множеством переполненных мусором ящиков сидит старикашка, чьи хилые ручонки измазались в чернилах. Главный инженер Кёньяка. Отец моего отца.

Накануне старикашка забыл поужинать. И вот вновь — только я и мать спасли от голодного обморока утонувшего в грёзах инженера. Глухой старик лепечет что-то про немощь кирпича Кёньяка, про уныние наших домов и про величие старой архитектуры, чертежами которой изрисована вся бумага в его кабинете. А моя мать всё нахваливает его ум и красивые чертежи, да кормит между делом с ложечки, как ребёночка. Как же тошно.

Я стою в стороне и смотрю, как моя мать кормит эту немощь. Это увечное дитя давно сгинувшей эпохи. Изнеженное довоенными нравами и не приспособленное к жизни. Растерявший друзей, знакомых, закрывшийся от мира в грёзах старик.

Я смотрю на отца своего отца с отвращением и забавой, ибо не могу не думать, как однажды, точно таким же утром мы войдём сюда и найдём его мёртвым. Умершим в собственном кабинете. В дали от людей, от мира, от жизни, словно загнанный в пещеру зверь.

 

 

Я проснулся. Теперь уже по-настоящему. В уши ворвались ругань и перекрики с улицы — то единственное из сна, что осталось со мной. Хоть и проснулся, я не спешил открывать глаза, чтобы проходящий через парусину свет не ослепил меня. Я ещё продолжал видеть свою комнату из трёх углов, но вскоре рассеянный свет растворил и их. Моему взору предстала одна лишь внутренняя сторона век.

Когда мои глаза открылись, я тут же увидел возвышающуюся надо мной несущую опору, на которой держалась зелёная крыша моей палатки. Позёвывая, я улёгся поудобнее на тонком матрасе и вытянул руку, чтобы приобнять Бирке, однако девушку я не нащупал. Я протёр глаза, чтобы отыскать её.

Бирке сидела за столом на табурете, расчёсывая жёсткие и короткие волосы. Одежды на ней совсем не было — несказанное удовольствие — Бирке сидела чуть боком, а я смотрел на её упругую грудь и статную загорелую спину. И в этом прекрасном утреннем виде расстраивала меня лишь кожа, сходящая крупицами с её плеч. Но вот Бирке покончила с расчёской и как раз взялась за мазь от ожогов.

— Чего это ты поднялась в такую рань, Биби?

— О, прошнулся, шоненький наш! — звонко сказала Бирке, привычно умилительно пошепелявив. Однако девушка умолкла и едва слышимо прошипела, когда мазь коснулась красной кожи. — Почему плечи обожгло мне, если солнце ударило по башке тебя? На работу я! Как и все разумные люди.

— Эх, то-то я проснулся... Видать от того, что постель моя охладела...

— Может тогда и тебе встать? Сможешь размяться и сам себя согреешь, — Бирке усмехнулась. — Заодно сможешь сходить тогда и работу поискать.

— Ба! Говоришь так, будто я безработный и на шее у тебя сижу. А тем временем на чьи люмки куплена твоя мазь?

— Ничего такого я не говорила, это ты сам придумал.

Бирке развернулась ко мне. На лице её расползлась широкая улыбка полных губ, а чёрные зоркие глаза сомкнулись в щели, отчего лицо её стало походить на мордочку нежащейся на солнце ящерки.

— Мне просто не нравится, чем ты сейчас занимаешься. Это же опасно...

— Да будет тебе... У людей есть потребность в мясе, они его получают. А от меня или от Ишикариев — какая разница? К тому же, это временно, пока мне торговую лицензию не дадут.

— А когда её дадут?

— Ну, кто знает... — я и правда не знал. С того дела в Сессерлахе прошло уже полнедели, и навряд ли власти вообще помнят обо мне. — Пока жду да слушаю, что люди говорят — вдруг ещё дельце подвернётся.

— Эх, ты... — снисходительно протянула Бирке, которая и раньше сомневалась в моём плане.

— Что? Правда, Биби, не грядки ж мне копать, — в свою защиту автоматом выпалил я.

— Ах ты! Ах ты!

Бирке вскочила с табурета, задорно подпрыгнула ко мне и упала на колени на краю матраса.

— Чем тебя грядки обидели?! — девушка засмеялась с собственного же вопроса. Её округлое и ехидное лицо стало совсем близко с моим. Я почувствовал кожей жар её дыхания.

— Да ничем. Разве что на них много не заработаешь. Копаешь еду, чтобы получить талоны на еду — сомнительное удовольствие. А ещё я не люблю в земле копаться, как червяк, — и на этих словах, право дело, не удержался я от коварной затеи и ущипнул девицу за сосок.

Бирке дрогнула и невольно вскрикнула, а потом кинулась на меня с руками.

— Ах ты! Ах ты гад!

Я увернулся от пощёчины и схватил девчонку за руку. Бирке тут же налегла на меня телом, чтобы шлёпнуть второй рукой, но и её я поймал. Девушка попыталась вывернуть кисти и выйти из моего хвата, но все её попытки оказались по-ребячески беспомощны.

— Знаешь, Биби, когда руки схвачены, бить остаётся только головой.

— Гадёныш ты, Шоря, — Бирке улыбнулась и наклонилась ко мне для поцелуя.

— Да и я тут подумал, Биби, а чего париться с этой лицензией? Я и сейчас с продажи мяса неплохо получаю. Мы можем вообще уехать из этого клоповника куда-нибудь подальше от города. А я и дальше буду стрелять всяких гадов и менять их мясо на всё необходимое.

— Ну а я чем займусь, когда мы уедем из клоповника? — озорно спросила девчонка.

— Просто будешь рядом со мной.

— Вдали от этой дыры? — прошептала Бирке

— Да.

— И от толп людей? От городской суеты? — Всё шептала вопросы Бирке да крутила мою бородку

— Да.

— И от возни в сельхозкомплексе с его грязью и вонью?

— Вернее некуда! — уже не сдержался я от бесконечных вопросов.

Бирке улыбнулась и чуть побуравила меня взглядом. А потом как вскрикнула и плюхнулась мне на грудь:

— Шкушна! Шкушна это и тоскливо. Мертвечина-то какая, бр-р-р, аж кости трясутся!

— Тебе не нравится? — я попытался приобнять девушку, но Бирке улизнула от меня и упёрла локоть мне в грудь.

— Знаешь, Шоря, если меня чему и научила моя семейка, так тому, что у безработного человека ум за разум заходит от безделья. А буйный ум заглушает только выпивка. — Бирке обхватила моё лицо грубыми ладонями и наклонилась нос к носу. — И если я буду бездельно сидеть в твоей палатке вдали от города, я высосу все соки не только из тебя, но и из спиртовых запасов Кёньяка.

После этих слов мягкие чуть потрескавшиеся губы Бирке слились в поцелуе с моими. Девчонка обвила руками мне шею, и горячие груди припали к моей груди. Я пустил ладонь в её жёсткие как пакля волосы, закрыл глаза, и позволил сладкой темноте проглотить себя. Я чувствовал, как её язычок толкает мой язык и ликовал, ведь я сумел сыграть с ней в игру и победил — я выкрал её время с утреца.

Но вдруг резкий выкрик рассёк всю благодать момента: «Ага! Нашёл!». Ткань палатки отворилась, и кто-то стремительно в неё влетел. Бирке отпрянула от меня и бросила взгляд на вторженца. Я же привстал на матрасе и выглянул из-за несущей опоры на того, кто испортил мне утро.

У выхода стоял Яшмах в бронежилете. Растерявшийся юнец тут же начал взглядом бегать из угла в угол, лишь бы не смотреть на нас. После он поднял глаза к небу и отдал честь. «Виноват! Я подожду снаружи!» — отрапортовал илшехир и вылетел также быстро, как и появился.

— Ой! — спустя время раздался голос Бирке. Биби спрятала грудь под левой рукой, а в кулак правой упёрла подбородок.

— Что такое?

— Кажется, я его совсем смутила. Бедняга. — Биби мило насупилась. — Не стоило мне из-за балки выглядывать... Совсем в краску вогнался...

— Не переживай, милашка. Он сейчас в патруль уйдёт. Там будет полно времени, чтобы краску где-нибудь спустить.

— Фу, мерзавец! — Бирке отвесила мне щелбан и расхохоталась, — вставай-ка лучше уже, Сор. Кажется, он к тебе.

 

Вскоре я и Бирке покинули палатку и оказались на переполненной людьми песчаной улице, залитой солнечным светом. Людские ахи и вздохи, крики, ругань за толчки и оттоптанные ноги, детский хохот и гам — заглушаемый ранее парусиновыми стенами моего жилища шум Палаточного Городка теперь в полную силу осадил мои уши. А вместе с ярким светом Солнца и с сиянием десятков маленьких светил в небе, гам Городка и вовсе намеревался расколоть мне башку.

Я простился с Бирке, и девушка нырнула в людской поток, в котором быстро пропала. Тихим шагом ко мне подошёл Яшмах и по мельчайшим движениям его лица я понял, что он скажет какую-то дурость.

— А не плохо ведь ты устроился... — провожая Бирке взглядом, призадумался Яшмах. — Только не староват ли ты для неё?

— А что, ты не прочь покуситься?

— Ни в коем случае! — илшехир пораженчески вскинул руки вверх. — Мне просто интересно стало. Но не парься... а, забей, можешь меня не бояться.

— Я и не начинал. Ты ко мне с каким-то делом, Яшмах?

— Да-да-да-да, — протараторил юноша, — есть у меня одно дельце. Личное. Помнишь, мы после похода в город затесались в мейхану?

— В Чистые Рюмки. Помню.

— Да-да! Так вот, ты же там часто бываешь?

— Вообще нет. Но смотритель Рюмок был мне хорошим приятелем шестнадцать лет назад.

— И там ещё девчуля есть...

Яшмах немного замялся, как и подобает юноше, а меня совсем расстроило, в какое русло пошёл разговор. Пускай я старался не давать волю мыслям, но всё равно успел понадеяться, будто он пришёл рассказать мне о новом деле или и вовсе о том, что мне дадут заветную лицензию! Но вместо этого... Мальчишка зазря испортил мне утро.

— Ага, у него есть дочь. Я так понимаю, теперь я точно могу не бояться тебя.

— Ты ж и так не боялся! Забыл? Или соврал? — Яшмах улыбнулся так хитро, словно его подкол был самой изящной шуткой за всю его жизнь.

— Нечего моими словами тут жонглировать. А то помогать не буду.

— Звиняюсь-звиняюсь.

— Так в чём проблема-то? Понравилась девчонка, подходишь и знакомишься. Я тут тебе какой помощник?

— Так там же такая красавица! Ещё и в людном месте работает. Наверняка постоянно к ней кто-то подходит. Вот мне и нужна подмога — ты меня представишь, раз уж ты друг её отцу.

— Но не ей. Шестнадцать лет назад она ещё малявкой была...

— Я настаиваю! — илшехирский юнец совсем раззадорился и повис на моём плече. — Да и не похоже, чтобы ты куда-то спешил. Пожалуйста, Соренген, я очень прошу. Это важный вопрос! Вопрос жизни и смерти! Судьбы молодых людей могут решиться в лучшую или худшую сторону по Вашей воле...

— Да хорошо-хорошо, пошли! — Вот ведь прилипала. — Так и быть, потрачу на тебя время.

— Вы уж постарайтесь, — Яшмах задорно улыбнулся.

Я и правда готов постараться. Пока мы идём в город, нужно будет придумать что-нибудь уморительное, чтобы отомстить засранцу за испорченное утро. Он получит такое представление, которое ему и в кошмаре не снилось!

 

Вдвоём нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы добраться до города по переполненным и извилистым улочкам Палаточного Городка. В дни детства моего отца, когда Кёньяк пережил свои самые суровые годы после Войны и наладил производство многих необходимых благ, неожиданно для всех люди расплодились, как вирус в теле с ослабленным иммунитетом. Тогда и появился Палаточный Городок — радикальное решение для проблемы критической нехватки нового жилья.

Незадолго до моего изгнания среди Ишикариев уже поднимался вопрос о реструктуризации Палаточного Городка. И когда я и Яшмах подошли ближе к стенам города, благодаря плодам этой реструктуризации двигаться дальше стало проще. В пристенных районах улицы были прямыми и широкими, а вместо пронумерованных зелёных палаток здесь стояли двух- и трёхэтажные коммунальные домища из саманного кирпича.

Даже при том, сколько нынче в Кёньяке из-за этого проекта завелось строителей (а также из-за того, что на стройке отрабатывали разнообразные мелкие провинности), реструктуризация проходила медленно. Но настанет время, когда от Палаточного Городка останется в лучшем случае только название.

 

Вскоре мы дошли до Ворот № 1, смотрящих на запад, и оказались в городе. От ворот было уже рукой подать до Чистых Рюмок.

Внутри практически не было посетителей. Оно и немудрено: утро, как никак. За столами сидело лишь с полдюжины торгашей-перекупов, потому что время их работы ещё не пришло, а завтракать они привыкли в подобных заведениях, так как на руках всегда имели лишние люмки.

Несмотря на то, что у подобных перекупов денег было побольше, чем у многих людей, да даже собственный цех имелся, их влияние в обществе было незначительным. Они были лишь затычкой, которой Ишикарии позволили существовать, дабы покрывать мелкий спрос среди масс. Где-нибудь в Кане какой-нибудь работник на досуге смастерил табурет, перекуп его купил и привёз в Кёньяк, где продал в три дорога такому же работнику — вот и вся их польза.

Дочь Шелпека — Кабу́ла — как раз накладывала блюда на стол парочке таких торгашей. Шелпека на месте не было. Хорошо — самое то, чтобы похитить невесту. Вскоре девушка заметила меня:

— Добро пожаловать, дядя Сор!

Бедняжка. Ты ещё не знаешь, какого идиота я тебе притащил.

— Привет, Кабу. Можешь ненадолго отвлечься? Вижу, с утреца тут работы не так много, никто не умрёт. Хочу я тебе кое-кого представить.

Девушка согласилась, и я отвёл её к Яшмаху. Юноша предварительно приосанился и поправил свой бронежилет и каску, чтобы они сидели ровно.

— Этот молодой человек — Яшмах — попросил меня познакомить его с тобой. Так что вот он, перед тобой — человек, чью голую жопу я спасал в Сессерлахе. — после этих слов весь серьёзный и сосредоточенный вид Яшмаха исчез, словно его кислотой смыло. Далее я обратился к Яшмаху. — Удачи, малыш.

Юный илшехир попытался что-то мне предъявить, но все слова его тут же давились в глотке, да и я быстро отошёл в сторону, чтобы понаблюдать, к чему всё придёт.

Яшмах с торчащими из-под каски красными мочками ушей быстро переключился на разговор с Кабу. Девушка же внимательно слушала юного илшехира и периодически посмеивалась, едва выпячивая подбородок. Вскоре Кабу что-то ответила и Яшмах засиял от радости. Он наклонился к девушке, и начал шептать ей на ухо. Лёгкая улыбка девушки тут же сошла с лица. Кабу что-то спросила у Яшмаха, после чего тот продолжил шептать ей на ухо, а девушка слушала с напряжённым и серьёзным лицом. Только потом Яшмах сказал что-то такое, что заставило Кабу снова улыбнуться, но сдержанно и неуверенно.

Яшмах тут же направился ко мне быстрым шагом и протянул руку. Я рефлекторно её пожал, и илшехирский юнец встряхнул меня так, что аж шея хрустнула:

— Спасибо Вам большое! Во век не забуду — я детям о Вас расскажу! — сказал юнец и убежал в патруль.

Детям он расскажет... не торопил бы ты так события.

— Дядя Сор, Вы, наверное, ещё не завтракали, — обратилась ко мне Кабу, — можете присесть у нас.

— Спасибо, кроха. Но у меня ещё не так много денег, чтобы у вас тут с Шелпеком завтракать. А люмки с неба, увы, не падают.

— Об этом не переживайте — Яшмах оплатил Вам завтрак. Просил передать, что это за утренний переполох.

— О, так это сразу меняет дело! За чужой счёт грех не отъесться! — Я уселся за стойку и заказал себе варёные яйца — блюдо простое, но успевшее стать мне родным в моём изгнании. Когда Кабу вернулась, я решил спросить её о разговоре с Яшмахом. — Как тебе мальчишка?

— Он забавный. — девушка поставила варёные яйца передо мной и наклонилась к моему уху. — Он просил передать Вам, чтобы после завтрака Вы пришли к концу Восьмого Приозёрного Переулка.

— А почему шёпотом?

— Не знаю. Он попросил передать это тихо.

И тут меня догнало неприятное осознание того, для чего на самом деле приходил Яшмах. Это была отнюдь не личная просьба, а приказ выше стоящих. И сегодня в конце Восьмого Приозёрного переулка меня будет ждать совсем не этот юнец, а некто куда более значительный. Типичные илшехирские игрища — как-то неприятно оказалось попасть в такую игру, не будучи самому илшехиром.

— Кто меня ждёт там, Яшмах, естественно, не сказал, — ответил я Кабу. Девушка только помотала головой.

— Ясно. Спасибо, Кабу. За завтрак и за этот... утренний переполох.