Я тебя поймаю

— Эхо! Эхо! — кричала Эмили, бегая за сыном садовника по коридорам старого дома.

— …хо, …хо, — гулко раздавалось в ответ.

Джонни специально останавливался на поворотах, чтобы она натыкалась на него. Дети сталкивались, хохотали и разбегались в разные стороны. Им было по шесть лет, и они резвились без устали: стучали мячом о стены, прятались от домашних, играли в пятнашки.

— Я поймаю тебя, эхо! — кричала малышка.

— Хо! Хо! — оборачивался Джонни.

Эмили Пейл привезли в родовую усадьбу на целый месяц. Генри Пейл — отец Эмили — в детстве терпеть не мог оставаться с бабушкой и дедушкой в жутком, со множеством темных закоулков доме. Ему везде мерещились секретные ходы и тайные комнаты; гуляющие сами по себе тени и невнятный шепот в сумрачных углах. Родители только посмеивались в ответ на его опасения:

— Потайные комнаты бывают в замках с привидениями, а у нас нет привидений.

Как будто это могло его успокоить. После таких объяснений Генри оставалось лишь подозревать каждую тень в том, что она и есть привидение. А когда его отсылали спать и заставляли выключать свет, падающий в окна лунный свет вовсе наводил на него ужас. Тени на стенах начинали свои игры, и ему казалось, что они зовут и увлекают его куда-то.

Каждое лето он умолял оставить его в городе, но, следуя заведенному правилу или привычке, его отправляли сюда каждый август. По вечерам, тоскуя по маме, папе и по друзьям, он тихо плакал в своей постели, но все повторялось, пока он не вырос.

Когда он в первый раз оставил Эмили в этой же усадьбе уже с собственными родителями, то пообещал себе, что как только дочь попросится домой, он сразу же ее заберет. Однако вот уже третий год подряд девочка с удовольствием ехала в это мрачное место.

«В кого она такая? — недоумевал Генри, наблюдая за крохой. — Не боится ни темноты, ни странного шума, ни запутанных коридоров. Даже по садовому лабиринту бегает с удовольствием». Он вздохнул. Генри до сих пор ощущал морозный озноб, оказываясь в переходах между гостевым и родительским крылом. А в садовый лабиринт он и вовсе никогда не заходил. Как его в детстве пугала бабушка? «Если заблудишься там, превратишься в куст и останешься в лабиринте навсегда». «Нет уж, — думал Генри, — это без меня». Он никак не мог дождаться воскресенья, чтобы вернуться домой к жене.

— Эхо! Эхо! — снова раздался звонкий голосок Эмили.

— Хо-о-о, хо-о-о, — протяжно заухало в ответ.

— Поймаю!

— Хо-о-о, хо-о-о…

Генри вздрогнул, поежился, отложил газету.

«Что за хоканье? Кого еще тут черти носят?» — он на минуту забыл, что в доме играют дети.

— Эй! — крикнул он в пустоту коридора и прислушался. — Эй!

Тихо. «Наверное, убежали в детскую», — решил Генри и покачал головой. Ему никогда не было так весело среди этих мрачных стен, как его дочери. Она сама придумывала для себя игры, пела, бегала или танцевала. Эмили словно одаривала старый дом жизнью...

Генри посмотрел в окно. Усадьба постепенно погружалась в вечерний сумрак. Детская боязнь темноты в его случае превратилось в неприязнь. К тому же он плохо видел, оказавшись не на ярком свету.

«В августе солнце садится около восьми, — вспомнил Генри и посмотрел на часы. — Сейчас без четверти. Ладно. Надо переодеться и добежать до столовой, пока совсем не стемнело. В этих коридорах полно старой рухляди, чего доброго ноги переломаешь! Стоп. У меня же есть фонарик!» Эта мысль успокоила. В родительском доме он чувствовал себя маленьким мальчиком, которому надо преодолеть горы и овраги для того, чтобы добраться до папы и мамы.

Он вышел из своей комнаты. Издалека время от времени доносилось «Эхо, эхо, хо, хо». Генри снова поежился.

Вот и столовая.

— Ма? Почему в коридоре не горит свет?

— О, Генри, тебе опять страшно?

— Ну, мама! Что за ерунда? Мне неудобно. Попроси Добсона включить свет.

— Хорошо, милый.

Мать медлила. Она словно думала, что если заставить сына ходить в темноте, то он привыкнет и перестанет бояться. В его-то годы!

— Мам, сейчас, — не выдержал Генри, — а то забудешь.

— Добсон, — миссис Пейл взяла в руки колокольчик, но не успела позвонить — батлер уже стоял в дверях. — Добсон, включите, пожалуйста, свет в переходе к комнате Генри и Эмили.

— Да, мэм.

— А теперь давайте обедать. Где твой отец, Генри? — она все-таки позвонила в колокольчик. — Мистер Пейл! Мисс Пейл!

После обеда, когда Эмили уложили спать, отец позвал Генри в библиотеку.

— Сынок, не хочу тебя беспокоить, но…

«Вот так всегда, — подумал Генри. — Сначала говорит, что не хочет беспокоить, а потом вываливает на голову кучу проблем».

— Ну что ты, па. Какое беспокойство. Говори.

— У нас пропадают книги.

«Уф», — Генри с облегчением выдохнул.

— Ну, это ведь не такая уж и проблема? Не так ли, па?

— Как сказать, — отец выглядел огорченным. — Пропали довольно ценные экземпляры.

— Как это произошло?

— Ума не приложу. Дверь в библиотеку я запираю на ключ, без меня сюда не войти.

— Может, ты переложил их в другое место и забыл?

Генри внимательно посмотрел на отца.

— Нет-нет, с памятью у меня все в порядке.

— Может, Джонни взял? Он постоянно крутится в доме.

— Джонни? Ну что ты, сынок, он же маленький.

— Давай спросим. Мало ли…

— Ни в коем случае! Как можно обижать людей подозрением?! Мы должны разобраться сами…

Старик в задумчивости сплел пальцы. Генри ждал. Торопить отца не было смысла. В этом доме никто, никуда и никогда не спешил.

— Ладно, — как будто решился отец. — Скажу прямо. Летом позапрошлого года исчезли три десятка книг. В прошлом году — десятка два. Вчера испарились еще несколько экземпляров. Джонни, кстати, в позапрошлом году было всего четыре.

Генри нахмурился:

— Эмили в позапрошлом году тоже было четыре. Или ты хочешь сказать, что это я беру книги?

— Я ничего не хочу сказать, — напрягся отец. — Но я не понимаю, кто еще мог бы это делать?

— Хочешь, мы прямо сейчас пойдем и проверим мою поклажу? — спросил Генри.

— Не мели ерунду, — обиделся отец.

— Давай тогда поговорим с Эмили, — пожал плечами Генри. — Но куда она могла их спрятать?

— Не представляю.

— Ничего не понимаю, — он потеребил ухо. — Так. Сейчас она уже спит, а завтра я с ней побеседую, и мы все выясним.

Но на следующий день разговор не состоялся. Еще вечером в дом прибежала жена садовника и срывающимся от волнения голосом, сквозь слезы запричитала:

— Джонни пропал! Пропал! Мы нигде не можем его найти.

Миссис Пейл принялась утешать женщину:

— Подождите, подождите, не плачьте, — частила она. — Сейчас Генри что-нибудь придумает.

Он уже звонил в полицию.

— Принесите что-нибудь из одежды Джонни, сейчас приедут полицейские с собаками, и они быстро найдут вашего мальчика, — отодвигая от уха телефон, сказал Генри. — А мы постоим здесь, чтобы не затоптать следы.

Полицейские приехали через пятнадцать минут. Собака взяла след и начала кружить по дому, проходя несколько раз по одним и тем же местам, но нигде не задержалась, не залаяла. Потом обыскали сад, прошли по дорожкам вдоль забора… без толку. Джонни нигде не было.

Сержант собрал объяснения, взял фотографию мальчика и пообещал немедленно объявить его в розыск. Больше он ничего не мог сделать.

На следующий день Генри увез Эмили домой, в город. Подальше от места, где пропадают дети. Про книги так и не поговорили.

***

Шли годы. Генри в августе все так же наведывался к родителям. Родовое поместье уже не выглядело таким зловещим. Тени словно выгорели, шорохи затихли, а коридоры стали светлее — дом будто состарился или устал. Или ему надоело пугать и теперь он хотел нравиться Генри. И тот старался поддаться незатейливому очарованию, привыкал к тишине и покою загородной жизни, почти не морщился на отзвуки прошлого. Научился не обращать внимания на ночные тени, скептически кривил губы в ответ на их попытки увести его за собой, но на ночь не выключал свет в спальне: при свете их было почти не видно. Он слушал рассказы отца о том, как было раньше, угощался маминым печеньем, но уже с удовольствием. Оставался на несколько дней, но затем неизменно уезжал. Эмили он с собой не брал. Сначала ему казалось, что если она приедет, то непременно вспомнит о Джонни, а Генри не знал, как объяснить дочери, что означает страшное слово «пропал». К тому же она взрослела, и у нее не находилось времени на длительные поездки. Садовник и его жена продолжали ухаживать за садом. Они надеялись, что их сын когда-нибудь вернется.

Эмили училась, занималась танцами, потом увлеклась рисованием. С бабушкой и дедушкой она виделась в городе. Старики ходили с ней в театр, на выставки и в музеи. Про усадьбу она и не вспоминала. Закончила колледж, вышла замуж и родила сына. Когда Генри с женой переехал в поместье, тому исполнилось три года.

Все как будто повторялось. Старый дом со своим мрачным очарованием, его уютные комнаты, библиотека, ухоженный сад, — что еще надо для счастья?

«Скорее бы конец лета, — думал Генри, — приедет Эмили и привезет внука».

Наступил долгожданный август, и дом ожил. Мальчик оказался таким же бесстрашным и шустрым, какой в детстве была его мама. Он радостно бегал по коридорам, играл с воображаемыми друзьями и быстро научился находить выход из садового лабиринта. Думая об ушедших родителях, Генри начал понимать, как они скучали по внучке после пропажи Джонни.

Эмили провела в поместье несколько дней. Она то бегала вместе с сыном, то играла с ним в мяч, то ходила по садовым дорожкам, болтая по телефону, то суетилась на кухне.

«Скоро уедет, — подумал Генри, — все-таки надо с ней поговорить».

После обеда он позвал дочь в библиотеку.

— Садись, — сказал он. — Помнишь, как ты приезжала сюда в детстве?

— Конечно, помню.

Она улыбнулась.

— Послушай, когда мы были тут в последний раз, кое-что случилось, и я не успел тебя спросить… — неуверенно начал он.

— Что случилось? Я ничего не помню!

Она елозила на стуле как маленькая, ни минуты не могла усидеть на месте.

— Джо… — Генри запнулся, ему не хотелось её огорчать. — Неважно. Случилось и случилось. Только…

Он замялся.

— Спрашивай уже, чего ты тянешь?

Он поморщился. Все эти годы, помня слова отца о том, что никого нельзя обижать подозрением, он так и не решился задать дочери простой вопрос. Наконец он заговорил:

— Скажи, ты не брала книги из дедовой библиотеки?

Эмили расхохоталась.

— А! Так он заметил?

Генри потеребил ухо и растерянно посмотрел на Эмили.

— Папа, оставь уже свое ухо в покое. Пойдем, я покажу тебе эти книги.

— Покажешь?

— Пойдем. Я оттаскивала их в потайную комнату и расставляла на полках. Играла в собственную библиотеку.

— Какую комнату? — Генри вздрогнул. Напрасно родители и дед смеялись над его страхами!

— Рядом с камином есть маленькая комнатка, — тараторила Эмили, увлекая за собой отца. — Через нее можно пройти в библиотеку. Но не заходи туда, когда будешь один, дверь открывается только снаружи.

В каминной Эмили присела на корточки и сказала:

— Мы играли в лягушку и… смотри!

Она нажала на край одной из облицовочных плиток. Та легко сдвинулась с места и встала перпендикулярно к стене. В тайнике обнаружились две кнопки.

— Нажимай на верхнюю, — сказала Эмили. — Нижняя открывает проход из тайной комнаты дальше, в библиотеку, в ней, наверное, есть такие же, но я их не нашла.

Генри похолодел. Он уже догадывался, что обнаружит в тайной комнате.

— Нажимай, нажимай! — нетерпеливо повторила Эмили.

Генри нажал на кнопку. Раздался щелчок, и справа от камина со скрипом сдвинулась в сторону массивная дубовая панель. Эмили остановилась в проеме.

— Боже мой! — Она прикрыла лицо ладонями. — Боже мой!

Генри растерянно посмотрел на груду запыленных фолиантов.

«Видимо, полки обвалились», — подумал он и обернулся к дочери.

Эмили убрала руки от лица и показала пальцем: из-под книг торчали детские ботиночки.

Он крепко обнял дочь.

— Папочка, папа… Эхо… Я совсем забыла о нем. Кажется, радовалась, что заманила его сюда, а потом забыла…

Она заплакала.

«Это моя вина, — подумал Генри. — надо было расспросить её в тот же день».