«Что нам будет с 50 грамм?»
Еду я на поезде из Австрии — с друганцом Серёгой. Мы там удачно подписали «обводно́й» договор по импортозамещению несуществующих товаров в ущерб существующим. Короче говоря — покладистые дойчи будут слать нам ихние строительные «лёгкие» панели — под видом ничего не значащего вторсырья вроде как на утилизацию: отсюда нехилая маржа. На самом деле — панели обалденные! — они берут тепло не только от солнца, точнее, и от солнца тоже, но — даже и в туманную неблагоприятную погоду заряжаются: обогревая помещение. Притом — удешевляя его обслуживание в разы. Фантастика! — Типа такая суперсвежая japane-technology, которой у нас, конечно, нету… Вот и придумали, и договорились с австрийскими посонами о хитрой «параллельке» — с хитрой же системой завуалированных $откатов — под нашу девелоперскую «многоходовочку».
Ну, в Бресте он выскочил пробежаться туда-сюда, стоянка долгая. Припёрся — с четырьмя празднично звенящими в пакете белорусскими фунфырями и крестьянской домашней закусью от дорогих местных бабулек: «Кинул им на чай тыщёнку рваных… — хохочет. — Они мне вон ещё навалили, и ещё!» — Стол двухместного купе ломился от яств. Но водки я не хотел стопро. Скоро ведь и Москва. Лёг — вздремнул — и ты уже в семье, блин. Прибываем полдвенадцатого вечера. Такси заказано заранее — пять сек, и ты под ёлкой, со своими.
— Батькина! Как слеза, — настаивал друганец, добавив: — Ну что нам будет с пятидесяти грамм, бро? А эти, — кивнув на оставшиеся фунфыри, — домой заберу, а?..
Ну, я ж не девушка, чтоб ломаться:
— По пятьдесят, и амба.
— Замётано, — щёлкнув пробкой.
«Э-э-х, хороша! — враз выдохнули первую рюмаху: — “И ведь в натуре как слеза, — подумалось, — за́куси ваще не нужно”». — С уважением взял бутылку, внимательно прочитал, что было на этикетке. — Ляпота-а-а…» — По телу разлилось покачивающееся блаженство.
Потом — раз десять за Новый год.
Потом — за его Машку.
За мою Светку.
За малышню: Лёльку, Мальку, ПашКатьку, Зюську, за всю живность: котов-собак-черепах-хомяков.
Тряхнуло… «Тук-тук!» — мягко отошла стенка: — Прошу прощения, это проводник. Товарищи, имейте в виду… — я тряхнул головой: “Блин, прикорнул с похмела”. — Имейте в виду, — повторил мужчина, — что в Орше последнее время орудуют беглые поляки. Они собираются в банды и атакуют составы. Работают бесшумно, аккуратно…»
— А что они «орудуют»? — спросил я, зевая.
— Понимаете… Они на скорость работают. Втихаря заскакивают в поезд. И так же неслышно пробегаются по вагонам. В эту пору люди в основном спят. Поэтому жулики элементарно вскрывают купе — и тащат всё, что близко лежит: со столов, из карманов одежды. «Запечатанный» створ для них не проблема: тем более что они прекрасно знают, что русский люд после Бреста обычно любить погульбанить на радостях. К тому же — Новый год. Будьте бдительны, пожалуйста.
— Спасибо. — «Тук-тук», — он двинул к следующему купе.
Я нехотя пошаркал в тамбур — незаконно покурил в «межвагонье». Вернулся — Серёга дрых как убитый… — Закрыл дверь на все застёжки. Лёг: «Скоро Орша», — посмотрев на часы.
«А-а-а-а-а-а!!!» — истошный женский вопль в коридоре.
Тут же вспрыгнул: «Блин, опять закемарил». — Вышел наружу:
— Что случилось? — Женщина буквально рвала на себе волосы.
— У меня всё, всё украли!!! — истерично выла она.
— Кто. Как?
— Чёрт его… Услышала спросонья — скрипнула дверь: снаружи кто-то. Ну, я тут же проверила сумку — нету ничего: ни денег, ни документов. В карманах пальто — пусто!
— Вы видели их?
— Да. Туда побежали, — показывая на мой «курильный» закуток.
Я ринулся по коридору. Тамбур. Следующий вагон. Бегом! Никого нет. Следующий. Следующий. Внезапно вижу: спина убегающего жулика. Резко прибавил ходу. Бац! — распахнутая вагонная дверь. Скорость — дикая. Нещадно свищет ветер. Из тамбура наверх — верёвка. Я, бывший спецназовец, хвать-хвать-хвать! — добрался до крыши. Поезд трясёт. Еле-еле встал на колено. Он был недалеко: тоже не мог подняться, чтобы убежать — слишком трясёт. Меж нами — метров пять…
Он бросился первым. Хотел наверняка — берцем по морде сбить врага вниз. Мы это проходили. Я просто метнулся пришлому в ноги, — споткнувшись, он соскользнул с крыши, по-гимнастически повиснув, уцепившись крепкими пальцами за боковой крепёж: «Циркач…». — Лёжа, держась за поручни, протянул ему руку, — мол, давай, хоть ты и проиграл, убивать тебя не буду. Он принял помощь. Выкарабкался. Лежали рядом, тяжело дыша, ветер рубил сверху воздух, грозя настигнуть и нас: «Chodźmy na dół», — надсадно прохрипел он, я кивнул. Пшек уверенно взял верёвку — пополз обратно в тамбур. Я — за ним.
Силы на исходе — еле-еле спустился по жгуту, словно намазанному мылом, — б.ть!! — сука захлопнул дверь: «Тварь!» — Теперь он стоял там и ржаво лыбился из-за спасительного окна: ждал, пока я сорвусь вниз. В никуда, пропасть небытия. Я держался как мог. Секунд пять. И — соскользнул… Пронеслось только: «Что нам будет с пятидесяти грамм?» — «Ну, за Новый год!»…
Разул глаза — Белорусский вокзал. Под столом — Jingle Bells! — весело звенели четыре пустых батькиных фунфыря.