окатили

У неё не было часов с боем. И с кукушкой. Ни-ког-да. Именно так, по слогам, Анюта произносила слова, когда сомневалась в их необходимости. Или правдивости. Выходные нужно было чем-то занять, а мысли неслись из области родничка со скоростью грязи из-под колес, летящих по мокрому асфальту. Сегодня её опять окатили. Россыпь подсохших пятен на куртке цвета морской волны хаотичностью напоминала летнее звездное небо. Она пошоркала влажной губкой по ткани, вытерла насухо кухонным полотенцем, и повесив куртку на крючок, начала раскачивать в сознании слово «окатили». Оно напоминало кошку-маму, уставшую от голодного выводка. Вслед за этим подтянулось слово «катышки» — эти неприятные шерстяные метастазы в гармонии упорядоченных елочек лицевой вязки. От слова «вязка» стало холодно и противно, как-будто кто-то чужой подсмотрел ее мысли изнутри и, хихикая, скрылся. Анюта вспомнила этот маленький ужас картинки, врезавшейся в памяти. 

До приезда такси, оставалось пять минут. Она всегда опаздывала на родственные посиделки и решила хотя бы раз заявиться в гости вовремя. Когда вышла во двор, тихо осела от неожиданной картинки. Соседская сучка и ее цепной справляли осеннюю свадьбу. Девочка была породистая и хозяин блюл ее почище монастырской кармелитки. Ее кобель, выбраковка с уклоном в дворняжку, был не просто позорным мезальянсом, но и табу заработка на щенках, на который сосед имел особые планы. Испуганные новобрачные слились в едином обломе, как мухинские колхозница и рабочий. Что делать в таких собачьих конфузах, Анюта не знала. В гости она опоздала. Пару недель спустя сердитый сосед просветил ее на тему маточной памяти и собачьих абортов. Было не по себе от этого, как ей показалось, совсем не животного политпросвещения.

С «катышек» мысли соскользнули на «Малую спасскую», где всегда хотели Ларису Ивановну. Нужно было как-то тормознуть этот снежный шарик однокоренных слов и заняться чем-то полезным. Анюта из прошлого посмотрела на часики — маленькая копейка циферблата и красивый фиолетовый прямоугольник оправы. Она купила их в магазине на рынке, скользя голодными глазами по ювелирным развалам. Деньги были отложены только на часики. Продавщицы с характерными азиатскими чертами, которые на родине ведут себя ниже травы, у прилавков выглядели хозяевами не только драгметалла, но и вечных ценностей. Поймав опытным взглядом заинтересованную жертву и выбранный ей товар, торговка запустила новое время и как-то снисходительно посмотрела на Анюту, как-будто провожая ее не из магазина, а в последний путь.

Часики очень нравились, они ловко держали запястье, напоминая другое. Как это бывает, когда порыв женщины просит не отпускать ее, хотя слова говорят о противоположном. Эта аналогия, развитая до уровня рефлекторного тепла, делала обычную вещь чем-то тайным и необычным. Часики иногда чудили, и Анюте казалось, что они откуда-то из другой реальности, просят на них посмотреть. Не для времени. Для чего-то другого. Ремешок от такого необычного использования времени стерся очень быстро. Любимые вещи становятся частью одухотворенных отношений. 

Связанный крючком ремешок, гармонировавший с фиолетом багета, легко вошел в ушки, впустил в себя собачку и стал новым хранителем очарованного запястья. Часики шалили. Они выбирали определенное время и тревожили свою хозяйку, когда скучали по ее глазам. Чаще всего это было в 11:11. Анюта увидела в этой настойчивости какой-то знак свыше и старалась по-особому смотреть на них в эти минуты. На обратной стороне циферблата, когда рукодельница прилаживала новый ремешок, заметила необычные для часов выбитые в металле подробности. После сочетания IP шло какое-то пятизначное число. Она удивилась и забыла об этом уже через пять минут, любуясь новым ремешком. Через год стекло над циферблатом взорвалось само по себе — без ударов, касаний и вмешательств извне. Тема свободного времени с этого момента имела для Анюты новое наполнение. 

Разводы на куртке напоминали воронье крыло. Идти такой неряхой в магазин не хотелось. Стирать куртку — тоже. Анюта забралась с ногами на диван и уставилась на пустую стенку с выцвевшими обоями. Иногда она искала свои рисунки на этом старом полотне, наскоро наклеенном десять лет назад, когда в доме было еще тепло и не одиноко. Она мысленно нарисовала часы с кукушкой и спросила, сколько ей осталось. Посчитав напророченное, она поняла, что ворует у живых время уже лет восемь. 

Темнело. За окном хлопьями валил снег. В доме кончился кофе, зато, в темноте можно было сгонять за ним и в грязной куртке. Слова вечерами казались холодными мокрыми жабами, после которых остаются бородавки. В памяти. А иногда и на руках. В конкурсе однострочников Анюта проиграла. Но написанное, как те часики, высветило ее сознание изнутри, отпуская на волю. Мимо всех: людей, фонарей, машин. Так, загнанный отчаянием человек, ищет не радости, не хватается за павлиний хвост фортуны. Ничего не ждет. Смотрит в окно на свое отражение и иногда ловит серебряных рыбок слов. Из прошлого, которое переиграно в уме тысячу раз. 

Она вспоминала, что позволяло ей не остывать. Не каменеть заживо. Не сыпать стеклом слов в ожидании обратки. Катышки на рукаве свитера на ощупь напоминали маленькие пупырышки зеленцов. Она гладила свою руку ради этого ощущения. Тихо и мрачно всплывали картинки прошлого, взорвавшегося вместе с теми часами. Лицо уже забывалось, но запах, он как кошка, терся о виски и иногда оживлял картинки маленького «тогда и там». Рыбки слов торкнулись под язык, пощипывая, как растворяющийся глицин.

У меня из радостей только ты...