Что получается из черновиков
Рядом сонно ворочался Глеб, а Олька лежала без сна, рассматривая плывущий из окна свет улицы. Они тоже, наверное, были мерзавцами, поднимающими деньги на обмане других, сказала Алина. Она с нажимом произнесла это самое – «наверное», словно сомневаясь в каждой букве. Хотя правда была очевидна. Чужие деньги, и никто никогда не задавал вопросов, что за ними стояло. Каждый в конторе это понимал, и у каждого были свои обстоятельства. Каждый прощал сам себя, потому что жизнь была сложной, и никто не хотел упустить хоть малейший шанс.
На самом деле прощать себя было слишком легко. Никто не прикладывал к этому никаких усилий. Денчик волок на себе семью и неработающих родственников, загибающихся от пьянства где-то в Борьзе.
«Ты у нас уже большой Дениска! Помнишь, как…»
«Дед тогда еще…»
«А ты…»
Дед тогда еще… Заливистый смех прошлого, совсем не скрывающий хмурое сегодня и неопределенное завтра. Главное не останавливаться, не вспоминать, потому что если вспомнишь, будет еще хуже.
Марк Моисеевич в одиночку воспитывал сына с церебральным параличом. Недолгие прогулки в парке с инвалидным креслом, податливая резина рукояток в ладонях, длинная зима. Паузы в разговорах, в которые проваливалось настоящее.
«Саш, ты рыбу будешь? Можем сегодня пожарить».
Это самое «можем», во множественном лице, подчеркивая то, что «мы». Мы можем, Саш. Планы на будущее, словно желтые страницы так и не открытого ежедневника.
Евгения Евгеньевна еле сводила концы с концами, потому что застройщик так и не сдал купленную в ипотеку квартиру. Длившееся третий год бесконечные суды и претензии так и не двигали дело с мертвой точки. Съемная квартира и платежи по ипотеке медленно съедали накопления.
«Жень, что они ответили?»
«Надеются решить вопрос в апреле. Как только получат бумаги из суда».
Дальше тьма. Девочки из бухгалтерии, финансового. У каждого был предлог. Бескрайние жизненные обстоятельства. Такая себе простая самодельная индульгенция, которая дарила прощение всем.
Больная мама Алины, за которой та ухаживала пятый год. Сиделки, взрослые подгузники, пролежни, пневмония, лекарства, врачи, не дававшие никаких шансов. Круговорот нерешаемых проблем. Социальное такси, потому что привезти лежачего на обследование в обычном было невозможно. Дважды в год. Неудобный спуск с пятого этажа на руках сердобольных соседей.
Привычный ежедненый маршрут на метро за сыном в садик, потом за продуктами и домой, к маме. Долгие вечера, короткие утра. Безысходность.
Испытывая жалость, смешанную с досадой, Олька размышляла про себя. Было ли у нее что-то похожее? Извиняющее ее саму. Думать об этом совершенно не хотелось. Ведь она просто любила Глеба и хотела быть с ним до самого конца. Ну, во всяком случае, старалась любить, ведь это чувство должно быть взаимным. Совершенно взаимным иначе никак. Ведь он тоже любит ее?
Вспомнив, как расплакалась в конце Алина, она вздохнула. Они выпили бутылку на двоих и, от слез удержаться было невозможно. От обычных слез жалости к самому себе пополам с обидой на жизнь. Ведь у каждого был выбор, и он его совершал каждый день. Осознание этого было невыносимо. Каждый раз, в любое мгновение. И все ждали своего завтра, которое должно было что-то решить. Верили в шансы нового дня.
Но их завтра не значило ровным счетом ничего. Потому что его могло и не быть, а сегодня уже длилось. Длилось мучительным механическим принятием того, что менять прошлое слишком поздно.
Кто-то там страдал, терял все. Деньги, бизнес, уважение. Простым движением пальца, подтверждением платежа в ДИФКЕ. Бумагами с мокрыми печатями.
«… Вместе именуемые Стороны, договорились о нижеследующем..»
«..хиер энд афтер рефферд ту эз…»
И все потому, что они были загнаны в угол. В тот самый угол, в котором любое решение могло лишь ухудшить ситуацию. Решение, нарушающее тот самый проклятый баланс между своими проблемами и чужими. Любое тихое решение, изнанка прекрасного офиса в приятных пастельных тонах, скрытого под грубой кожей из красного кирпича. Все это было слишком мучительно. Мучительно из-за непонимания: что же хуже, быть с Глебом или вернуться на Малый Строченовский? Так и не найдя ответа, Олька моргнула пару раз и уснула.
Во сне она шагала по Варварке, заглядывая в распахнутые двери храмов. В который раз, как обычно в своих снах, подходила к каждому и топталась на пороге не в силах войти. Это словно вошло в привычку. Стало обычным времяпрепровождением во снах. Что-то звало ее туда, что-то приглашало войти, но она испытывала необъяснимое смущение, не могла сделать выбор. Шагнуть вперед, чего бы это ни стоило впоследствии.
Приходится как-то крутиться, сказала Алина, вытирая глаза платком. Закрывать глаза на обстоятельства. Тебе этого не понять, ведь все что у тебя есть, далось слишком легко. Слишком легко, Олька смотрела в полутьму, в которой тихо светились лампадки.
– Слишком легко, – прошептала она про себя, сомневаясь, что же имела в виду. Толи шаг вперед, толи свою жизнь.
– Заходи. Ты же этого хочешь?
Удивленная Олька обернулась, рядом стояла Алина, за которой тянулась большая молчаливо переминающаяся с ноги на ногу очередь. Огромная толпа выстроившихся друг за другом людей, начинавшаяся где-то у Гостиного двора, тянувшаяся по Рыбному переулку куда-то за серые стены в старых рамах. Среди людей угадывалась пара знакомых лиц. За смазанными силуэтами на мостовой топтался Вагит, с которым она так и не поехала никуда. Нарушила данное обещание, клятвенное слово инди. Он стоял в окружении дергающейся стайки своих веселых детишек грустно рассматривал Ольку глазами цвета оливок в машинном масле.
«Динама, да? Всем скажу, что ты динама»
Его толстая Манана сверлила ее глазами. Строгое некрасивое лицо, обычный недобрый взгляд женщины, чья гордость рассыпалась в прах. Ольке стало не по себе, и она отвела глаза, словно никого и не заметила.
Рядом с семейством Вагита переминался с ноги на ногу таксист в дурацкой соломенной шляпе Глеба. Ему хотелось спать, и он морщился и цокал, когда детишки, играя, его задевали.
Все терпеливо ждали, когда она освободит место, чтобы войти в храм.
– Оль? – Алина тронула ее предплечье. – Ты что?
В странной тишине, Олькин голос звучал будто гром.
–Почему ты здесь? Это же мой сон.
В ответ та равнодушно пожала плечами, свое - чужое, это же не имеет никакого значения. В их деле, деле настоящих мерзавцев, только так, разве ты до сих пор не поняла? Посмотри, сколько людей тут собралось. Олька хотела что-то ей ответить, сказать, что она просто хочет быть с Глебом. И ее все это не касается. Но не смогла выдавить ни слова.
– Так ты заходишь?
Олька покачала головой, и вдруг почувствовала досаду. Ведь она задерживала всех, стояла на пороге, загораживая проход, а кому-то вот прямо сейчас было просто необходимо войти. Войти, чтобы получить свою толику прощения. Иначе все стало бы плохо. Торчала на самом пороге шанса других, не испытывая ровно никаких трудностей, потому что ей все давалось легко.
Пунцовая от смущения, она шагнула мимо Алины и под устремленными на нее взглядами быстро пошагала вдоль молчаливой людской массы. Опустив от стыда глаза, потому что вдруг осознала, что она голая. Совершенно обнаженная. Нагота всегда казалась ей несовершенной, чем-то очевидно смехотворным. Диспропорциями и неидеальностью. Худобой или тучностью. Волосками на теле, несимметричными сосками, грудью неправильной формы, складками, жирком, пятнами. Всем тем, что обычно удачно маскировалось одеждой. Тем, что было реальностью, а не додуманным совершенством. Комплексами гнездившимися где-то глубоко внутри. Беззащитными недостатками, которые вряд ли исправишь
Сегодня она не успела побриться. Сотни глаз смотрели на нее в оглушающей тишине, к горлу подступила паника, сжавшись, Олька попыталась позвать на помощь, судорожно вспоминая те самые слова, о которых они договорились с Глебом. Просьба о помощи на случай атомной войны, мольба, когда уже все пропало и ситуация стала безвыходной.
Рыбка гуппи? Так вроде было? Что будет, если она позовет? Спасет ли он ее? Шлепая босыми ногами по камням мостовой, она чувствовала, как ветер студит внутреннюю поверхность бедер, вымывает остатки тепла с тела. Холод пытался вернуть ее обратно, заставить войти туда, куда ее пригласили. Рыжую девочку с кошачьими глазами, которой выпала совершенно непонятная удача, что-то, чего она не могла до конца осознать.
– Не останавливайся!
Она дернулась. Голос был знаком. Остановилась, тяжело дыша, поискала глазами. Где ты, Саша или Макс? Это я - рыжая!
– Не останавливайся!
Так и не отыскав среди устремленных на нее взглядов тот, в котором должна была быть странная тоска. Взгляда человека, хотевшего сойти на ближайшей станции, навсегда поменять маршрут. Того, кому она когда-то просто хотела подарить свое время и себя.
«А ты оказывается громкая девочка, рыжая!»
Тяжелая сумка с вороненным железом, скупые движения и улыбка. Почти заплакав, Олька скользнула в переулок, пошла вперед, ускоряя шаг. Почти бежала, толпа людей казалась бесконечной.
– Жаль, Олька! – несмотря на расстояние, шепот был хорошо слышен, голова пульсировала, наливаясь болью. Она обернулась, Алина была рядом и смотрела на нее. В серых умных глазах плавало сочувствие. Черная шелковая пижама сидела на ней идеально. Точно по фигуре. Самая дорогая вещь в ее гардеробе. Олька хотела сказать, что это ее вещь, что все это неправильно, но подумала, что это будет звучать странно. Какая разница, чья это вещь? Во снах нет ничего своего или чужого, только ее Олькино.
– Я зайду позже, – быстро наврала она, прекрасно понимая, что никто ей не поверит. Потому что все знали, что она уже соврала когда-то. Соврала мерзавцу, который как ни странно совершал добрые дела. Делал то, на что были неспособны другие.
– Только не говори Глебу! – попросила она и, так и не расслышав ответ, утонула во тьме.