Хочу гуся!

Он проводил взглядом похожий на разрезанный персик закат и мгновенно продрог. Ветер с залива покусывал за голые локти. Чтобы окончательно не замёрзнуть, Мишка свернул за угол почты и остановился возле года два как закрытой сосисочной. Местной рыгаловки, в которой в своё время продавали дешёвое кислое пиво и непременно сосиски с пожелтевшей подсохшей горчицей и кусочком чёрного хлеба.

При мысли о сосисках Мишка непроизвольно сглотнул слюну и погладил рукой голодным басом протестующий живот. Парнишка не ел уже больше тридцати часов, но возвращаться в интернат не хотелось.

В одиннадцать лет чувство голода — основополагающее. Мимо корки хлеба не пройдёшь, сама в рот просится. Летом хоть яблоки в парках — и то спасение.

Правда, яблок Мишка не хотел.

Двойной. Сочный. Сырный. Со свежайшими листьями салата, маринованным красным лучком, печёным ароматным помидором, острым перчиком, капающий изумительным говяжьим соком рубленного мяса, упакованный в ржаные с хрустящей корочкой булочки, сытный бургер с пикантным соусом, был сейчас кулинарным Эверестом мальчишки.

От голода сводило скулы.

Становилось холоднее. На другой стороне улицы был овощной магазин, и Мишка уже собрался пойти туда погреться и поживиться в суматохе торговли парой помидоров или огурчиком, как вдруг за его спиной скрипнула ржавая дверь сосисочной.

Мишка обернулся и зафиксировал в образовавшейся щели клок рыжей бороды и глаз в роговой оправе. Из темноты послышалось:

— Пс. Эй, пацан, подойди сюда. Ну. Слышь, худосочный, ты Миша Пряников?

Мишка опешил, но сделал пару шагов вперёд.

— Допустим.

— Гагарина в космос запустим, — Недовольно пробурчала борода. — Не хами, молокосос. Ты Пряников?

— Я. Но это ошибка, наверное...

Щель начала уменьшаться, клок рыжей бороды медленно исчезал во мраке сосисочной:

— Ошибка? Просим прощения за беспокойство тогда. Надо же, какой конфуз. Тю. Мы же думали Мишка Пряников, а коль скоро такая оплошность, заблуждение и упущение вышли, то, вероятно, накладочка какая или диверсия. Да-да, в наше время и такого пруд пруди. Вандалы неотёсанные.

Дверь совсем было уже закрылась, но потом снова немного приоткрылась, и голос взволнованным шёпотом поинтересовался.

— Точно ошибка, а? Неужели оплошность, просчёт, просмотр, промах и общая неловкость? Ай-яй-яй, нехорошо как. Прям паскудство. Может, хоть в сенях погреетесь? Однофамилец всё-таки.

Мишка совсем запутался.

— Чей?

— Мозги из дешёвых свечей!

Щель приоткрылась шире, и рука с белым кружевным манжетом покрутила пальцем у прикрытого пышной шевелюрой виска.

— Тупенький какой, однако. За нитью повествования совсем не следишь?

Парнишка насупился.

— А я, может, и тот самый Миша Пряников, которого вы искали.

Борода заинтересовалась:

— Единственный? Везунчик и баловень?

Мишка кивнул.

— Точно, избранный. Только шифруюсь. Мало ли что. Развелось придурков всяких...

Дверь резко распахнулась, и перед Мишкой предстал большой и толстый бородач в коричневой вельветовой пижаме и странных лакированных штиблетах, похожих на черные дирижабли. Как калоши, только блестящие.

Великан просиял.

— Неужели сами пожаловали! Михал Саныч! Вы ли это? Сколько лет, Мишенька, сколько зим? Печень не беспокоит? Несварения желудочные или колики какие не тревожат? Аппетит устойчив?

Мишка коротко кивнул.

— Очень.

— А что же ты, сугубо паразит, в сенях томишься? Вы бы в общий зал прошли, Михал Саныч.

— Чего?

— Я говорю, вы бы, любезный друг мой Мишенька, в основной зал прошли. Шляются недомерки по подворотням, а я ходи, собирай где попало. Пинка под зад и всего делов. Вы что же это, голубчик, без курточки зябнете? Может плед изволите или аперитив?

Мишка удивился.

— А можно?

— На карачках бриться сложно. А почему нет? Настоечки вишнёвой рюмочку...

К Мишке вдруг подскочил смешной дядька с дирижёрской палочкой.

— Как же вы, светлейший Михал Саныч, всё мимо нас, грешных, ходите? У нас и фокстрот новый имеется. И кадриль. Весь оркестр в ожидании и полнейшем смущении. А вас и нет совсем.

Парень попытался оправдаться.

— Да я...

— Да дурень он. Дуралей с зелёных кораблей. Простофиля и лизоблюд.

Дирижёр нахмурился и грозно потряс палочкой.

— Вот как, значит. Мы там симфонию, песни малых народностей Алтая учим, а он дурака валяет?

Бородач охотно закивал.

— И не говорите. Баклуши бьёт, стервец.

— В потолок плюёт, гадёныш.

— Лодыря гоняет.

— Сидит, сложа руки, пёс.

— Лентяя празднует.

— Палец о палец не ударил.

— Грибы пинает.

— Тунеядец.

— Мышей в голову пустил...

Мишка не выдержал:

— Может, хватит уже?

Странная парочка спохватилась.

— Конечно, хватит.

— Уж вполне достаточно, сладкий вы наш.

— Теперь-то в самый раз, Мишенька...

— Тютелька в тютельку.

— Откушать соизвольте! Умоляю всей душой. Голубей вот, под соусом из чернослива попробуйте, это наш clou du programme.

Мишка облизнулся.

— Чего?

Дирижёр устало повторил.

— Сlou du programme. Гвоздь программы, неуч пубертатный. Болван и лапоть. Ещё и двоечник, поди. Блинчики с икрой хороши. Судачка под белым соусом со спаржей возьмите. Буквально во рту тает.

— А суп! — Не унимался бородатый. — Суп же есть на мозговых мослах, с зеленью!

Мальчик живо поинтересовался.

— Харчо?

— Мешок овса через плечо, увалень. Рассольник с гренками, мой золотой. С чесноком и тёртым салом.

У Мишки от увиденного закружилась голова, и он сел на стул с дорогой красной обивкой. Стол буквально ломился от деликатесов.

Дирижёр налил ему золотистого пенного кваса.

— Вот, выпейте, многоуважаемый наш, холодненького.

— И пирожочком с рябчиком закусите, не побрезгуйте.

Со стороны кухни послышался грохот. Сбив с ног официанта, в зал выбежал повар в накрахмаленном колпаке.

— Гуся!

Дирижёр и бородач спохватились.

— Ах, батюшки! Гуся же забыли!

Мишка возмутился.

— Как забыли, граждане? С какого перепугу? Я всегда гуся хотел. Печёного, например. Ну вот что за кидалово? Хочу гуся!

Бородач через весь стол попытался плюнуть в мальчишку, но промахнулся. Раздосадовано утерев рот рукавом, великан покачал головой.

— Вот ведь сволота малолетняя. Гусика он хотел. Да ты его только сегодня первый раз увидел, голодранец.

Дирижёр рассмеялся, прикрыв ладошкой рот.

— Надо бы покрестить мальца. Гусь по будням — это уже сверх всякой меры непотребность. Стоило бы вылить ему на голову щи из уважения к птице. Хрен ему, а не гуся. Тёртого хрена и холодца касатику. Пусть славный наш и пирогом творожным себя побалует.

Повар, загнав пинками официанта на кухню, подсказал.

— С вишней. А сверху тёртым миндалём присыпем. Пусть наслаждается, мерзавец. Но до чего же хорош!

— Кофе турецкого пусть подадут! На песке сваренного! Непременно на песке!

— С берега Франции песок.

— Только так. Испанский песок — псу под хвост.

— А уж финский песок вообще ни в какие ворота. На нём не то что кофе — яйца куриного на Пасху не сваришь.

Набив пузо до отвала, Мишка поинтересовался.

— А у вас мороженого нету?

Повар просиял.

— Я такого подлеца и поганца даже через завесу кукурузной муки в рыбный день не видел. Не мальчишка, а проходимец.

— Авантюрист.

— Прохвост.

— Прохиндей.

— Прощелыга.

Бородач пожал плечами.

— Архиплут и мошенник. Но до чего же хорош Мишутка! Не мальчишка, а загляденье!

— Ага, редкий паразит! — Хлопал в ладоши дирижёр.

Мишка сыто поинтересовался.

— А дальше что?

Бородатый отставил блюдо с осетром в сторону и придвинул тарелку с ароматной кулебякой.

— По бабам двинем.

Мишка покраснел, как помидор.

— По каким ещё бабам? Мне одиннадцать.

— По одиннадцатилетним, в твоем случае.

— Я против, — Отрезал Мишка.

Повар поинтересовался.

— Почему?

— Дуры! — Ещё более коротко рубанул мальчишка.

Дирижёр засунул в рот здоровенное пирожное с клюквой.

— Как есть дуры, Миш. Вот те крендель!

— Дуры, разумеется!

— Все до единой!

Бородач усмехнулся.

— Кроме Светки Новиковой.

— Светка чёткая.

— Единственная нормальная.

— И косички огненные.

Мишка смутился.

— Так, может, тогда Светку сюда и...

Повар замахал руками.

— Тю-тю-тю, и думать забудьте!

— Да ты в своем ли уме, лишенец?

— Что несёт, бестолочь! Чепуху городит!

— Вздор бубнит, проходимец.

— Светка по четвергам — это моветон.

— Околесицу чешет.

— Пургу гонит.

— Из кубика отливает.

— Уши пеной забивает.

— Подъём, сердечный.

Мишка вздрогнул.

— Чего?

— Подъём, голытьба беспорточная! Ну, кому сказал. Подъём, вашу душу!

Мальчишка сел на кровати и сонно протёр глаза. Бородатый воспитатель Потапыч потрепал его по макушке.

— Что, Мишка, на зарядку и завтракать? Животы за ночь голодом наполняются.

Парнишка погладил подозрительно не подающий тревожных урчаний живот.

— Да я так-то не голоден. Почему-то.

Потапыч тихо рассмеялся.

— Ну ещё бы! Видать, ты ночью на пиру побывал, раз утром без каши барствуешь. Во сне ведь душа параллельной жизнью живет, как знать.

— Ага, и аппетит у неё просто зверский.

Мишка засмеялся и выбежал из спального корпуса в прохладное осеннее утро.

Потапыч с грустью посмотрел во след убегающему пацанёнку и вдруг улыбнулся.

— Жаль, Мишка, что ты гуся так и не попробовал. Ну да ничего, успеешь ещё, малыш. Успеешь. Засранец мой золотой.