Один долгий вечер
Главное здание Беллингем-хауса напоминало врытую посреди скудной природы прибрежного Саффолка обсерваторию. Тяжеловесное, с подслеповатыми россыпями крохотных окошек, оно своей угрюмой массой будто нависало над сухими травами и невысоким деревцами сада, напоминая поднятого среди ночи землевладельца, трясущего перед расшумевшейся дворней увесистым набалдашником своей ясеневой трости.
Купол был покрыт шифером и свинцом, выскобленными скорбными морскими ветрами до состояния первозданного известняка — неброского и унылого, как само побережье Восточной Англии. Портик, будто античный беглец, прибился к монолиту нищей приживалкой, избрав своей опорой ещё и четвёрку ионических колонн.
И будто произведённого на тускло тлеющие деньки эффекта было недостаточно, главный корпус оброс и двумя несимметричными крыльями. Правое — длинное, с обветшавшими пилястрами, бывшее некогда прибежищем целой галереи работ известных мастеров со всего мира. И левое — приземистое, будто выросшее из неуютной почвы, ставшее по причуде архитектора жильём и приютом поколениям маркизов Беллингем.
То время, в котором начинается мой рассказ, по праву считалось периодом заката некогда славного рода. Конфискованная во времена Наполеона коллекция картин, бесконечные тяжбы с подрядчиками, общий тягостный настрой местности, кажется, подорвали здоровье и душевный настрой Томаса Беллингема, нынешнего хозяина обширных владений, некогда благословлённых епископом Деррийским. Мы были дружны с Томасом ещё со времен нашего великого похода в Персию под командованием самого генерала Аутрама. Прямой, смелый, он выделялся даже на фоне головорезов Ост-Индской компании, прошедших Афганистан и все круги ада. Конный, пеший — он был одинаково опасен для врагов короны. Но потом наши дороги разошлись, я перешёл в торговое ведомство, заручившись поддержкой господина Гладстона, которому наш отряд крупно помог в одном щекотливом предприятии. И на протяжении какого-то времени, погрузившись в разработку новых маршрутов торговли, работу по их капитализации и повышению рентабельности, я будто выпал из жизни, увлечённо творя самые смелые пути перевозки тех или иных товаров, предвкушая одобрительное причмокивание милорда Хенсли, моего непосредственного начальника.
И вот однажды, вернувшись после трудового дня в свою скромную комнатушку на Камден, я обнаружил у порога конверт. Подписан он был размашисто, дерзко: «Моему однополчанину Лэндену». А мой адрес, известный лишь немногим, выведен был, мне показалось, будто бы другой рукой — женской, должно быть.
Я был голоден, но решил повременить с трапезой. Взрезав конверт, я обнаружил в нём письмо, написанное на бумаге столь ветхой и хрупкой, что она буквально рассыпалась под моими касаниями. Писал Томас как всегда торопливо, не размениваясь на детали:
«Мой любезный соратник Лэнден! Надеюсь, твой аппендикс не свёл до сих пор тебя в могилу. Если нет — спешу сообщить, что мне требуется трезвый взгляд на некоторые обстоятельства, кои я, в силу одиночества и отсутствия надёжного свидетеля, не могу уместить в своём понимании. Дело важное, и если ты помнишь, чей «Брауншвейг» спас тебя от смерти, то немедля отбросишь прочь свою рутину и устремишься на вокзал Бишопгейт. Да поможет нам всем всемогущий Господь!»
Будь это написано каким-нибудь несчастным, коими полнятся затхлые пруды Сити, я не колеблясь ни секунды, скомкал бы жалкий клочок буроватой бумаги и отправил его экспрессом в помойное ведро. Но Томас всегда казался мне островком надёжности и уверенности в этом прихлебательском мире, где глаза твои до мельчайших подробностей изучили узор ковра в кабинете столоначальника. Моя фантазия разыгралась, я представлял себе то кучку подлых наёмных работников, осадивших родовое поместье Беллингемов, то отрытое в подвале капище пиктов или каких-либо иных дикарей. Сложность же ответа на воззвание старого армейского друга заключалась в том, что в мои ближайшие планы входило экспедирование одной важной для Компании партии. Впрочем, если успеть покончить со всем за один вечер...
Я подыскал хэнсом с самый трезвым на вид кучером и мы понеслись через Оукли и Тоттенхем к Оксфорд-стрит.
От Хенсли несло ромом и сигарами. Лицо его напиталось гневом, как скомканная промокашка, но он сделал над собой усилие и пригласил меня войти порывистым жестом. Помимо прочего, я учуял сладковатый запах опия, но как офицер со стажем благоразумно промолчал.
— Что вам угодно, Ленден? — Хенсли обрушил своё увесистое тело на кресло-бержер, стоявшее спинкой к камину. — Вы видели, который сейчас час?
— Приношу вам свои самые глубочайшие извинения, милорд, — я склонился чуть ниже, чем того требовал регламент частной встречи. Старый церемониальный плут обратил на это внимание и вроде даже перестал сопеть, как боров на случке. — Мой добрый армейский друг просил меня прибыть в его имение для выяснения обстоятельств деликатных и неотложных. Свидетельствую вам своё нижайшее почтение и прошу дать два дня отсрочки от наших оговоренных сроков. Никогда не смел бы беспокоить вас, но долг армейского братства...
Хенсли засопел пуще прежнего. Он с удовольствием вышвырнул бы меня сей же час, но вот беда — господин Гладстон некогда имел некоторое отношение к нашей бригаде, в то время как сам Хенсли «не нюхал пороху». Дилемма была нешуточная, но страх перед пресловутым «армейским братством» победил.
— Во имя сокровищ короны — два дня, Ленден. Два вечера — нынешний и завтрашний. Днём... октября мы начнём — с вами или без вас. И да поможет вам Всевышний!
Я решил не тратить времени впустую. Добраться до Беллингэм-хауса можно было за три часа, поезд отходил уже этой ночью. И следующей — я благополучно вернусь, уладив тем самым все насущные проблемы.
В пути сердце моё было неспокойно. Самодур Хенсли меня не пугал — нашему отряду Гладстон был обязан многим более, чем парой должностей. Но вот бесстрашный Беллингем, призывающий меня в свои владенья, будто последний маяк разума — поистине, этот факт не давал мне покоя. Если мы опасливо вжимались в глинобитные стены под дробным обстрелом врага — Томас хватал винтовку и бежал вперёд, указывая своей подтянутой фигурой в окровавленном мундире путь к победе. Смерть, поражение, трусость — вот что не умещалось в понимании капитана Беллингема. И мне заранее страшно было представить те обстоятельства, которые могли бы выбить нашего командира из колеи настолько безжалостно и необратимо, раз он решил положиться на волю Господа и моё скромное участие.
Прибыл я поздно ночью, на платформе царила тишь и то особое предзимнее оцепенение, которое делает окружающий мир похожим на стеклянную сферу, готовую разбиться от любого неосторожного движения. Меня, разумеется, никто не встречал, но мне это было и не нужно. Путь до Беллингем-хауса мне был хорошо известен, а схватившаяся изморозью дорога гулко и бодро стучала под ногами, как моё сердце, предчувствующее долгожданную встречу.
Местная природа напоминала больше побережную, нежели ту, идиллическую, воспетую полотнами блестящего Констебла — с купами деревьев и тихими запрудами в сени уединенной прохлады. Я часто думал о том, сколь долго человек может смотреть в бесприютную даль холмов без угрозы вдруг оставить скудный свой быт и отправиться в путешествие без всякой цели, блуждая вместе с грозовыми облаками и ветром на границе моря и песка. Должно быть, неурядицы и впрямь скверно отразились на умонастроениях Томаса, раз он не надеялся больше на свою изрядную силу духа и несгибаемость воли.
Беллингем-Хаус я увидел издалека. Он торчал над заросшим, неухоженным садом как первобытный камень, менгир давно ушедшей цивилизации. Служба давно научила видеть и в кромешной тьме, но сейчас светила луна, давая всеми происходящему какой-то потусторонний, серебристый цвет. Будто все мы погрузились на дно морское и стайками проворных рыбок мелькаем меж донных камней.
Я сразу двинулся к жилому крылу. Запоздало меня посетила мысль, что я не взял свой верный «Ремингтон», но меня могли оправдать и неожиданность письма, и тот факт, что у самого Томаса оружие наверняка было.
Стучал я довольно долго. Холод начинал донимать меня, я старался держать руки в карманах пальто, что было довольно неудобно, учитывая бывший при мне путевой саквояж. Внезапно изнутри я услышал шаги. Робкие, будто некто хотел скрыть своё присутствие. Вряд ли бывалый вояка Томас стал бы передвигаться подобным манером.
— Послушайте! — я требовательнее заколотил в дверь. — Сэр Беллингем вызвал меня сюда, извольте отпереть дверь! Эй, вы слышите меня?
Некоторое время было тихо, а потом я услышал громовую поступь Томаса. Лязгнул засов, и я увидел старого боевого товарища.
Будь я впечатлителен — я бы сказал, что предо мною возник призрак. Тень некогда славного воина. Бледность лица странным образом контрастировала с психическими, будто растущими во все стороны сразу тёмными усами. Томас был небрит, от него разило дикой смесью шотландского виски, дыма и каких-то индийских благовоний. Лихорадочный блеск глаз и нервные, конвульсивные почти движения, указывали на высшую степень нервного напряжения.
— Не верю своим глазам! — вскричал Беллингем, распахивая свои объятия — и старенький халат, под которым грустно, как впередсмотрящий в «вороньем гнезде», колыхнулось его естество.
— Чертовски рад тебя видеть, старина! — мы обнялись, ибо солдатское братство не ведает стыда и жеманства. — Признаться, содержание твоего письма хоть и намекало, но не готовило меня к...
— Ты всё же не призрак! — Томас наконец запахнул халат. — Господь вседержитель, я уже и забыл, сколь прекрасное чувство — просто поговорить! Пойдём за мной, я налью тебе выпить.
Внутри жилые комнаты выглядели бедно, неуютно. Повсюду валялись какие-то тряпки и клочки бумаги, пахло чем-то удушливо кислым — скорее всего, блевотиной. Мы прошли через анфиладу сквозных комнат — с перевернутыми креслами, валяющимися на паркете шторами, заткнутыми всякой рваниной окнами. Запустенье и выморочность царили в этом некогда славном месте.
Кухня выглядела единственным обитаемым местом. Портил общую уютную картину лишь массивный закопчённый очаг, напоминавший врата в преисподнюю. Томас схватил одну из бутылок на массивном дубовом столе, щедро плеснул виски и протянул мне бокал.
— Я несказанно рад, что ты всё же приехал! — говорил Беллингем, придирчиво осматривая меня. — Признаться, я начал сходить с ума. Сначала — эти Богом проклятые отцовские векселя, потом шаромыги — каменотёсы. У меня скоро кончатся дрова и виски, дорогой друг, я держусь лишь на чувстве самосохранения... А теперь — у меня ещё и призрак в доме! Боюсь — это станет последней каплей, фундамент моего благоразумия и так уже трещит и осыпается... Ты пей, пей, Ленден! И ложись-ка спать, вот что. Сейчас мы своими воплями напугали это отродье. А завтра, к шести часам вечера, оно снова появится здесь — вон, в том самом тёмном углу. И снова станет молча смотреть на меня...
Я представил эту жуткую картину и отхлебнул виски. Палящий терпкий огонь разлился по телу. Безусловно, Томаса что-то угнетало, он никогда не был склонен ни к фантазиям, ни к химеричности суждений. И всё же одна мысль не давала мне покоя:
— Послушай, Томас, ради нашей вечной дружбы я оставил важный для компании проект и примчался сюда. Ответь мне как на духу — ты действительно в беде?
— Посмотри вокруг! — натужно, неестественно расхохотался Беллингем. — Это похоже на жилище счастливого, не омрачённого невзгодами человека? Ты знаешь — я не из тех, кто будет цепляться за полы плаща и молить обратить на меня взор. Годами я тащил на себе это поместье, этот сизифов груз. Но теперь, с призраком в углу... Впрочем, довольно об этом. Я провожу тебя в одну из уцелевших гостевых комнат, пледы, думаю, тебя устроят? А завтра поговорим. И посмотрим.
На неудобной кровати, на белье, пахнувшем прелой шерстью, сон упорно не шёл. Я встал и зажёг любезно оставленную Томасом свечу. У дальней стены, на небольшом столике, стояло несколько с тщанием выполненных портретов в миниатюрных рамках. На одном из них был нарисован Эбенезер Беллингем в своем тёмно-синем флотском кителе и с неизменной трубкой в зубах. Вот юный Томас, похожий на задиру с Сент-Джайлс, чем на наследника славного рода. Леди Дебора Беллингем, мать Томаса. Художнику удалось передать даже затаённую боль, тень скорой смерти на её лице. Господь ведает, зачем Томас хранил этот маленький портретик...
А на четвёртой картине была изображена миловидная девушка — русоволосая, смешливая, она загадочно улыбалась неизвестному художнику, будто скрывая какую-то щекотливую, опасную тайну. Руки были сложены на груди так, будто в её ладонях что-то спрятано. Девушки этой я не знал.
Из окон поддувало, камин выглядел так, будто последний раз его топили ещё во времена нормандского нашествия. Я взял ещё один плед, залез под ледяное одеяло и завозился, пытаясь устроиться поудобнее и побыстрее нагреть стылое бельё.
Мне снилось, будто мы гуляли у знаменитого на всю округу Дуба Чаепития. Его огромная, потрескивающая на сильном ветру крона шелестела листвой, навевая атмосферу загадки и тайны. По легенде, это дерево помнило еще ритуалы друидов, а массивные его корни грелись солнцем и пролитой кровью. Томас был весел. Он показал мне руки, обагренные мякотью каких-то неизвестных мне ягод. По его ищущему поддержки лицу я понял, что в моих словах он ожидает услышать одобрение своего поступка. Он будто самой этой сценой пытается сказать, что только так, в уничтожении этих ягод и схожести этой картины с убийством раскроется какой-то истинный замысел...