Психоделическая пишущая машинка (2)
— Ставки на спорт! Один иксбет!
Ника смотрела сериал, вдруг, экран мурлыкнул. В нижнем углу, в квадрате видео звонка, проявилась физиономия Полины.
— Я все, — сообщила Ника, — краски кончились.
Они всегда так общались, вместо «привет», будто продолжали прерванный разговор.
— Покажи.
— Воть...
Картина была без багетной оправы, просто холст, натянутый на рамку.
— Что за токсичная мазня?
В изломах уличного пространства, как в осколках зеркала угадывались два портрета. Ника рисовала целый месяц. Несколько эскизов еще висели на стене приклеенные скотчем к обоям.
— Это они?
— Ага.
Учитель и школьница, преступление против половой неприкосновенности несовершеннолетних. В чатиках негодовали, дети были за них, да все были за них. Кроме закона и тех, кто на страже этих самых законов.
Месяц назад случилась ужасная история. Ника возвращалась из магазина и увидела в темноте рядом с выходом на крышу огромную, шевелящуюся кляксу. Крикнула:
— Убирайтесь, проклятые руферы!
В ответ мужской голос тихо произнес:
— Простите, у вас не найдется немного воды?
Ника ничего не боялась рядом с дверью своей квартиры. Она включила фонарик в телефоне. Молодой мужчина и совсем юная девчонка сидели на последней ступеньке. Они подняли руки, будто это был не луч света, а дуло автомата. Идти в гости наотрез отказались. Ника открыла им чердак. Замки постоянно приходилось менять после набега «проклятых руферов». Принесла им еды и одеяло...
Пришла на следующий день, хоть они ничего не просили. Им ничего и не надо было, только бы их оставили в покое. Навсегда. Она сказала, что закроет дверь на висячий замок, потому что полиция обыскивает чердаки и крыши. Дома она яростно рисовала, еще сама не зная что. Просто мазала краской листы бумаги. Там, на чердаке ей хватило несколько минут, что бы разглядеть то, о чем так фальшиво поют в фильмах и в социальных сетях.
Утром постучали.
— Полиция.
Отец ушел с ними. Ника ждала в прихожей, закусив кулак. Она слышала хруст шагов наверху и голоса. Потом возня, мужчина, что-то громко говорил, кричала девочка. Через приоткрытую дверь Ника видела черные туловища, они шли и шли на чердак — свинорылые бабы с голубыми погонами, большие мужики с автоматами. Столько туловищ на двух маленьких людей...
Над головой хрустел керамзит, крики не затихали, наверное, задержанных били. Ника не выдержала, убежала в свою комнату. Самое ужасное было то, что они, наверное, подумали, это она их предала. Привела этот табун чудовищ, увешанных оружием. Выключила телефон, отцу сказала, что заболела. И не хочет никого видеть...
Полина посмотрела на ногти и спросила:
— Ничего сказать не хочешь? Сегодня третье сентября.
— А, точно. С днюхой...
— Чего делать будем? У меня денег нет.
— Картину эту продадим. Она мне не нравится.
— Кто ее купит?
— Есть одна тетка...
Ника не писала маслом или акварелью. Это был ее первый опыт. Она «ваяла» коллажи, эта техника ей больше нравилась. Весь пол был завален обрезками цветной фольги, контурами портретов на мелованной бумаге, дохлыми фломастерами и тюбиками клея. На письменном столе жили: ноутбук, принтер формата А3 и дорогой фотоаппарат. Единственный островок относительного порядка в комнате.
Ника могла часами сидеть в кафетерии на углу. Фотик лежал на столе, нацеленный объективом на улицу, тикали гигабайты снятых кадров... Стены, окна, хай-тек, лица все это можно было благополучно скопипастить. Но она хотела, что бы «было свое». Даже голые женские тела на ее картинах это Полина в маске. Как и рожа сумасшедшего друга отца. Если безумие давит харизмой, как и великолепная фигура лучшей подруги, почему бы и нет? Фотосессия Полины была прямо здесь на диване, маску надели, потому что лицо явно несовершеннолетней. А Вадика «щелкали» на его скамейке в садике. Мимика завораживала, гон мыслей в голове искрил зигзагами пантомимы лицевых мышц и морщин. Конечно, для искусства коллажа требовалось намного больше деталей. Цветы, дельфинчики, прочую живую природу она качала с фотостоков, пропускала через фильтры и фотошоп. Потом они с Полли шли в хозяйственный маг, покупали облицовочные панели, пластиковые, почти невесомые. Дома Ника обрезала, склеивала их в нужный формат. Сверху клеилась плотная бумага и начиналась сборка...
Ее «искристый фарш», «рваную геометрию», «хохот бытия» и прочая и прочая, покупала одна дама. Старая знакомая отца. Хозяйка одного клуба, вдова очень известного рок-музыканта. Если бы не она, эти коллажи так бы и пылились на Avito. Как-то она сказала:
— Роднуля, если у меня кончатся стены, я куплю новый клуб под твои шедевры.
Ника не питала иллюзий, была неглупой девочкой. Два года торговала сувенирами на улице с раскладного столика у Храма Спаса на Крови. Разного насмотрелась. Ей было даже немного стыдно. Она совсем не считала свою «лепню» шедеврами. Прекрасно понимала, эта дама вынесет на помойку все ее творчество, как только найдет новые обои для своих стен, более «альтернативные». Ника бывала в этом клубе. Ее работы висели в коридоре, где туалеты. В клубе шаталось много народу, ходили мимо и ни разу никто не спросил, кто автор.
Ника сфотографировала картину на память и убрала в чехол из брезента с лямкой на плечо. Все свои произведения она тщательно пиксила. На всякий случай.
— Зайдешь за мной?
— Одевайся. Уже выхожу.
Когда-то давно, их познакомил врач мозгоправ. Нике было шесть лет, когда ее пыталась убить собственная мать в шизофреническом пароксизме. Она и дала дочери такое имя — Никита, с ударением на последнюю букву. Очень любила сериал с таким же названием. После покушения, отсидела, где положено. Но потом, выйдя из психлечебницы, все-таки догнала одного несчастного в рюмочной «Светлый путь», превратила его лицо в лепестки орхидеи. И села уже навсегда.
Полина своих родителей даже не помнила, «уехали кататься на мотоцикле», так сказала бабушка. В детстве Полли часто оборачивалась на треск мотоциклетных моторов. С возрастом прошло, может просто, мотоциклов стало очень много.
И дело не в потерянных мамах, просто они были одинаковые на ментальном уровне, как сиамские близнецы. У Полины голова похожа на мячик для регби, всегда слегка набок, глаза две маслины и вечно приоткрытый рот, словно она в перманентном ахуе от происходящего вокруг. Никита тоже брюнетка, лоб вперед, как у быка, волосы повязанные лентой с бантиком. Летом она всегда в одном и том же: в кроссовках, широких шортах а-ля Незнайка на Луне и футболке с принтом «They killed Kenny». Полли в единственном «нормальном» платье, которое нашла в «секонд хенде» и в таких же полудохлых «найках», как у Никиты.
Полина обрадовано смотрела на подругу:
— Ты разжирела. Подонок звонил, поздравил с совершеннолетием. Обещал вечером зайти...
Ника была в разных носках, лень было искать пару. Чехол на лямке телепался на ветру. Кружилась голова, как после болезни. Месяц не выходила на улицу, казалось, все улыбались и уступали дорогу. На самом деле шепотом матерились, она со своим брезентовым парусом занимала половину тротуара.
Когда пришли в клуб, здесь уже царил легкий хаос. В клубе постоянно праздновали дни рождения каких-нибудь покойных и ныне здравствующих анархистов. От света рампы, на стене шевелились кривые и длинные тени. Музыканты настраивали свои инструменты. Что-то квакало и мяукало, иногда страшно фонил микрофон. Пожилые мужчины сидели за столиками о чем-то беседовали. Отец сказал, что это панки. Ника была здесь с отцом на концерте какой-то легенды. «Те самые», говорил он, из поколения «я видел тех, кто видел Цоя». Недобитки с Климата и Маяка, подворотен Лиговки и пустырей Купчина. Нике было смешно. Слово панк, у нее ассоциировался с розовой щеткой на лысой голове, непременно, жирной девушки в проклепанной одежде. Как-то так...
Хозяйка вышла навстречу.
— Роднуля, ты почему не звонишь?
— Здравствуйте...
Дама увидела картину и заныла:
— Ну, не. Ну, что ты. Это же не твой формат...
Сели за столик под конус света крошечного бра. Полина была здесь впервые, разглядывала панораму ночного Нью-Йорка на стенах, портреты мужиков с гитарами, старые афиши...
— Сейчас я позвоню одному типу, сходите к нему.
Но ей не отвечали. Дама набрала номер еще раз.
— Идите так. Скажите от меня.
Она вспомнила адрес.
— И приходите вечером. Если что, стол раскладной еще есть.
Ника сказала, что если найдут деньги, то обязательно. Но дама не слушала, ей было, скорее всего, наплевать. Ее дело пригласить.
— До вечера, девочки. Никита, привет отцу.
— Передам...
Полина толкнула стеклянную дверь под вывеской «Вертеп». Вонь перегара и табака ужалила ноздри. Несколько человек за одним столом, единственные посетители, обернулись. Повисла тишина...
— Мы закрыты.
Сказал страшный лысый человек. Ника и Полли замерли, как кролики, брошенные в серпентарий. Из боковой двери вышел жирный юноша. Он застегивал ширинку. Лысый крикнул с кавказским акцентом:
— Э, зачем они здесь?!
Юноша округлил глаза.
— Чо, вырубать?
— Не спеши...
Портьеры за стойкой бара разъехались в стороны, появился чрезвычайно худощавый мужчина в костюме и галстуке.
— Здравствуйте, мы к Абраму Джохаровичу...
— Это я. Знаю, Ольга только что звонила.
Он осовело уставился на разные носки Никиты. Быстро опомнился:
— Ну, показывайте.
Взял картину за бока. Глаза его бегали в разные стороны, как у хамелеона. Он разглядывал каждый сантиметр. Подошли остальные, не менее страшные, плосконосые, с неправильными черепами.
— Это эти, как их, — Абрам Джохарович нарисовал носом перед собой воображаемую спираль, — те, что крутанули сальтуху с крыши? Показывали на днях...
— Нет, не они.
Босс думал. Остальные смотрели то в картину, то на босса. Раздался чей-то шепот:
— Супрематизм...
— Сколько?
— Пять...
— Не слышу.
— Пять тысяч!
Повисла пауза. Скрипнула кожаная куртка, кто-то шепотом выругался или восхищенно похвалил, было непонятно...
— Я вам что — больной пизды ребенок?!
Неожиданно заорал Абрам Джохарович. Голова его метнулась в профиль, как у потревоженной птицы. Нижняя челюсть оттопырилась, глаз надулся и вместе с бровью вылез на лоб. Он ждал ответа. Картину бережно подхватили и вернули Никите.
Босс заходил по залу. Оказывается, это случился телефонный звонок на невидимую гарнитуру. Абрам Джохарович стал ругаться с кем-то на нескольких языках.
— Я тебе кадык выгрызу! Чичи протараню, гетваран, оноаназысским!
Люди рассыпались по углам, стали названивать кому-то, ругаться, приказывать куда-то подъехать...
Через минуту все пропали через дверь и между портьер. Остался один лысый. Он махнул рукой.
— Э, ви еще здесь? Давай, дасвидания.
— Твою ж мать, — сказала Никита, когда они снова очутились на свежем воздухе, — чуть не описалась. Спасибо тебе, тетя Оля.
Народу на улицах становилось все больше. Заканчивались пары в университетах. Ника чувствовала себя дурой с этой нелепой брезентовой папкой под мышкой.
— Пошли к Степе. Если он ничего не посоветует, все. Можно будет идти к тебе и уныло точить салатики.
У Храма Спаса на Крови быстро нашли, кого искали. Лотки с матрешками и прочими сувенирами, казалось, никто не охраняет. Но стоит подойти, сразу появится дядя Степа. Продавцов можно сразу отличить от туристов по испитым и обветренным лицам.
— Как торговля? Здравствуйте!
— Привет.
После того, как Никита уволилась, дядя Степа больше продавцов не брал, торговал сам. Пандемия не прошла бесследно. Теперь вот финны пропали.
— Одни китайцы ходють...
Ника рассказала, что привело ее сюда.
— Ну, есть один. Сколько ты хочешь?
Ника назвала цифру.
— Скажу куда идти. Десять процентов мне.
— Конечно.
— Будет спрашивать, говори, картин много. И что ты, начинающий художник. Он иногда покупает всякий хлам, надеясь, что автор будет знаменит. Мечтает на этом разбогатеть.
На мосту стояла компания алкашей. Степан окликнул одного:
— Вовчик!
К ним метнулся краснорожий дедушка.
— Проводи к Артутру. Это наши.
— А! — обрадовался дедуля, — ну пойдем.
— Спасибо, Степа.
— Привет отцу.
Вовчик был одет в короткие штаны чуть ниже колена. Ника не доверяла мужикам в таких штанах. Дед весело сообщил, что когда-то он прыгнул:
— Вот с этого моста! А здесь отобрали мешок с семечками у цыганки. Давно это было.
Он сыпал старинным жаргоном. Например:
— Здесь линию бомбанули с финиками...
И даже слегка закавылял, тем самым подчеркивая, бывшую свою крутизну. Ушли недалеко. Вочик, неожиданно, громко бзданул! И дал стрекача, убежал на другую сторону набережной к гранитным перилам. Рожа его стала еще краснее.
— Простите! Я наступил на лягушку!
— А куда мы шли-то?!
Ника захлебывалась смехом, Полина звенела, как колокольчик.
— Гонобобель! Артур Гонобобель!
Отдышавшись, Полина быстро нагуглила нужную личность. Оказалось, это совсем рядом.
Немного робея, постучали в дверь под вывеской — gallery. Никто не открыл. Вошли сами, без разрешения.
За порогом им открылся выставочный зал. На белых стенах висели картины, тоже без рам. Ковровая дорожка вела к другим дверям, их было несколько. Скорее всего, самое грандиозное пряталось там, а это был всего лишь холл. Головки видеокамер висели в каждом углу...
— Я вас приветствую.
Появился импозантный мужчина в серебряных лосинах и домашнем халате. Чернявый, но не кавказец, скорее латино или еврей.
— Какие красавицы! Прошу! Меня зовут Артур!
Девчонки старались не смотреть ниже пояса хозяина галереи. Для этого хватило периферийного зрения и немного фантазии. Могло показаться, что у него в штанах сидит кролик или плюшевый медвежонок.
Прошли в другой зал. Здесь было просторнее и картин больше. Еще стояли два кресла с журнальным столиком. И целая роща фикусов и декоративных пальм в разнообразных кашпо. Артур водил указательным пальцем по стенам, называл имена художников, вероятно, глубокого андеграунда. Потому что, ни одной фамилии Ника не знала. И с удовольствием заметила, что ее «токсичная мазня» несравнимо лучше, чем весь этот «андеграунд».
— Извините, — сказала она, — мы по делу.
— Слушаю вас. Чего желаете?
Ника вытащила несчастную картину. Сказала, чего желают.
— Оу...
Показалось, амиго был очарован.
— Сколько хотите за эту прэлесть?
Ника вздохнула и назвала сумму.
— Чего же мы стоим? Присаживайтесь!
При этом он слегка выпячивал свой пах, как бы приглашая полюбоваться «кроликом». Достал из кармана халата пачку денег, одну купюру отдал Никите.
— Ничего се. Спасибо...
Пачка купюр это весьма сексуально, сексуальнее «кролика» в паху. Мсье Артур «сфотографировал» их лица, когда они увидели деньги.
— Хотите кушать?
Он достал из шкафчика квадратную бутылку, налил в бокалы и объявил, что сейчас они вкусно поедят. А потом у него сегодня намечается журфикс, как обычно по пятницам...
Девчонки хихикали в кулаки. Виски тяпнул им по мозгам. Все стало казаться смешным и легкомысленным. Хотелось еще по пятьдесят.
— Ну что, едем?
Ника и Полина загадочно смотрели друг на друга. Прыскали смехом. По их красивым лицам без труда можно было понять, что вкусно-то они поедят...
— Мы подумаем.
— Ну, думайте.
После выпитого виски страшно хотелось кушать. Хозяин исчез непонятно куда, наверное, за едой ушел. Стало, почему-то, тревожно, Ника забыла, в какую дверь они сюда вошли. Плохое предчувствие льдинкой кольнуло в животе. Даже в «Вертепе» было безопаснее, там хоть все на виду.
— В клуб к тете Оле пойдем?
— Пойдем, раз пригласили. Счастливые трусы надену...
Они вспомнили что-то смешное, это была жалкая попытка не думать о надвигающейся панике. С набережной доносились гудки автомобилей. Катер прошел по воде, шурша волной...
Еду чего-то не несли. Где-то звенела посуда на кухне или это шумел телевизор, было не очень понятно. Фантазия рисовала на столе салаты и жареное мясо...
И вдруг, Ника заорала:
— А!!!
Полина увидела и тоже:
— А!!!
Из фикусовых джунглей на них смотрел огромный хуй. Величиной с руку, жилистый и туго налитый кровью, он даже слегка покачивался в приветствии.
С визгом они выскочили на набережную, бежали, пока не задохнулись от смеха. В подворотне сели на асфальт, прислонившись к стене.
Непонятно как, шли, закрыв лица ладонями. Смеялись и смеялись до боли в животе...
...Под футболкой Ника принесла бутылку виски. Бабушка убедилась, что на столе «все есть», оставила их, ушла к себе.
Они танцевали под Css — Alala, после третьего чин-чин, Ника с размаху ударила подушкой по лицу подруге. В ответ полетел кусок торта.
— Ах, ты...
Ника стащила с себя футболку и шорты, ладонью зачерпнула из миски горсть оливье. Полина сняла через голову платье и приготовилась к бою. Они бегали вокруг стола, метая друг в друга салаты и пирожные. Полли поскользнулась и грохнулась на пол. Ника стала размазывать по ее лицу селедку под шубой, вареную морковку из какого-то салата.
— Сейчас тебя накормлю!..
— Бабушка!
— Дедушка...
Неожиданно, запиликал телефон. Они не сразу нашли его в разразившемся бардаке.
— Это Подонок!
На дисплее проявилась глумливая физиономия. Красивые глаза портили слипшиеся ресницы. На шее цветное тату уползало под воротник рубашки. Хипстерская челка обесцвеченных волос, обтекая бровь, свисала до самого подбородка.
Девчонки прикрылись подушками. Подонок захохотал:
— Ну и рожи! Голые, что ли? Привет, Ника!
— Привет, Подонок!
— Опять фотосессия? Я приду.
— Тебя тут только и не хватает.
— Отмечать будете?
— Заходи через час, в клуб пойдем.
— Полина, не брей!
— Дурак!