БЛИЦ. РАССКАЗЫ

 

В этот весенний погожий день солнце шпарило как ненормальное. Деревья распушились, предвкушая что-то новое, светлое, неизведанное. Они шептались друг с другом и делились секретами, накопившимися за зиму. Вся зелень парка «Сокольники» ликовала и благодарила природу за подаренное им в очередной раз пробуждение.
Юлия, надвинув кепку на лоб, с ужасом смотрела на лес самокатов. Стоянка казалась бесконечной. Новенькие гордецы, сутулые старички, сломанные скромняги. Кто-то стоял, кто-то лежал, кто-то замер между этими двумя положениями.
— Ну, кого выберешь для своей первой поездки? — пухленькая Лариса ткнула подругу в бок.
— Иди лесом! Никакой не хочу. — Юлия нервно облизнула пересохшие губы. Слабый ветерок колыхал ее длинную темную челку, постоянно закрывавшую обзор.
— Давай, выбирай, уговор выполняй, — подруга снова толкнула Юлию, — спор есть спор!
Юлия нервно оглядывала самокаты. Они казались ей фантастическими чудовищами, цель которых задавить, сбросить с себя, поехать назло не в ту сторону...
— Вот этот хочу! — девочка ткнула пальцем в самый, как ей казалось, безобидный экземпляр.
— Зачем? Тут их как деревьев в лесу, а ты выбираешь какого-то заморыша?
— Мое право, — заупрямилась Юлия.
Лариса пожала плечами и помогла подруге оформить аренду. Юлия, была хоть и проинструктирована, но морально не готова. Теория и практика — вещи разные. Раз... И вот проспорившая оттолкнулась ногой и не без помощи Ларисы начала медленно двигаться. Два... Поехала по дороге почти прямо. Три... Самокат вильнул в сторону и вместе с хозяйкой оказался на траве в горизонтальном положении.
— Я те припомню! Я... — Юлия гневно смотрела снизу вверх на подоспевшую и противно
хихикавшую подругу. Пытаясь встать, девочка что-то нашарила в траве. Что-то маленькое и пушистое. Взглянув на находку, Юлия удивлённо ойкнула.
— Мя-я-я, — пропищала находка, трогательно прижавшись к ладошке девочки.
— Привет, малыш! Будешь теперь жить у меня, — с улыбкой ответила та, тут же забыв об ушибленной коленке. Котенок явно не возражал.
Все-таки от самокатов есть какая-то польза.

 

 

«О зайчонке, енотике, их беседе во время прогулки по лесу и чем всё закончилось (или не закончилось)»

— Надоело.

— Что именно? — енот сорвал ягоду и кинул в рот.

— Всё, и вот это в частности, — Тринадцатый обвел лапкой гудящий, звенящий птичьими трелями лес. — Каждый день одно и то же: жрать, срать, спать. И так пока сам в животе у кого-нибудь не окажешься.

— Скоро еще «размножаться» добавится.

— Это весной только, — Тринадцатый махнул лапой, — Меня до весны еще десять раз сожрут. Серые совсем берега потеряли — не берегут кормовую базу. Сколько себя помню, не помню, чтобы они охотились для забавы. Ты чего ржешь?

— Ааа! Гы гы! «Сколько себя помню не помню». Тринадцатый, тебе два месяца! Ну насмешил.

— А я слушаю, замечаю и на уши мотаю.

— Так что там с Серыми?

— Да ничего — валить нужно. Расширять ареал обитания.

— И куда?

— Тут рядом за полями есть березняк. Вот только оттуда — тихо там, светло, спокойно, никого нет, даже мышей. Трава сочная, высоченная, — Тринадцатый замахал лапами, показывая какая там трава. — И кора на деревьях какая-то другая, вкуснее, сочнее что ли... Туда хочу переселяться. Давай со мной?

— Слышал я про этот лес. Старики его Желтым называют. И там никто не живет.

— А почему?

— Потому что лес зеленым должен быть. А грибы не должны быть больше взрослого енота.

— Трава там зеленая. А листья осенью и в нашем лесу желтеют. Даже краснеют, как говорят. И что теперь?

— Мне Ворсинка на днях шикарное место с крупными улитками показала у Быстрого ручья. Куда вот я от них?

— От Ворсинки или улиток?

Енот смутился и потупился.

— Ты себе имя когда выберешь?

— Мне и так хорошо.

— Шерстинкой будешь.

— Есть такой уже.

— В новом лесу нету. Зато звучать будет как: Шерстинка и Ворсинка!

— Да ну тебя. Мне еще полгода до половозрелости.

— Ой ладно. Знаю же, что Ворсинка тебя не только как партнерша для игр в догонялки интересует.

— Всё то ты знаешь...

— К глубокому сожалению, друг мой, не всё, — зайчонок развел лапами. — И не узнаю. Сколько там зайцы живут?

— Я самого старого из ваших Восьмого знаю с Луговины. Пять весен ему.

— Ну, то есть, самый старый все ещё не сожранный заяц прожил пять весен. Это практически. А теоретически, допускаю, а почему бы и нет, что мы, зайцы, бессмертны. Просто нас быстрее съедают.

— Вот ту траву, которую ты ел утром, не ешь больше. Позавчера был заяц как заяц — про пользу лосиного говна рассуждал. А тут смотри ка, про бессмертие задумался.

— Да пока в тот лес мотался, пока обратно через поля с канюками и ястребами пробирался об этом думал, — Тринадцатый потеребил разорванное ухо с запекшейся коркой крови. — Но тут проверить гипотезу о вечной жизни зайцев не выйдет точно.

— Ну, то есть ты решился?

— Пару тройку зайчих ещё уговорить бы. Тоже имена предложу вместо номеров в помете. Одна будет Незабудка, вторая...

— А давай вернемся к тому с чего мы начали. К тому, что тебе всё надоело. Неужели там ты не будешь жрать, срать, спать?

— Буду. Но жрать сытнее, срать легче, спать дольше. И никаких волков.

— Нет волков — значит еще какая пакость есть. Природа не терпит пустоты.

— А говорят, что зайцы — трусы.

 

6. Корнил Капралов

Бурёна

Порывистый ветер с запахом остывшего печного пода трепал наши кафтаны. Лес сыпал рыжей перхотью мёртвой хвои и кряхтел сухостоем. Мы шли, утопая по колено в вязком киселе, что ещё недавно был мхом. Повязка, заскорузлая до твердости горелой хлебной корки, то и дело сползала мне на левый глаз, и я переставал видеть половину горизонта. Другую половину скрывал груз на плече.

— Поправь! — рявкал я безадресно, слышал тихую перебранку, а иногда и звуки потасовки, но всякий раз кто-нибудь подгребал, чавкая ногами, и поправлял.

Сам я не мог. Тащил домовину.

В домовине лежали покойно, только иногда не то кашляли, не то икали — звук приглушала плотно подогнанная берёзовая крышка. Такая же основательная, долблёная, как и самая постель гроба.

Поводырь, голый парнишка с выводком опят на спине и перепончатыми лягушачьими ступнями, то и дело оборачивался. Надеялся, что отстанем. Тогда он припустит и скроется в бледном мареве, пронизанном сеткой лиловых нитей, будто подбитое в драке око — кровавыми жилками. Но мы не отставали, а сидящий верхом на домовине Василий грозно поводил раструбом картечницы — и его движение повторяла текучая, будто мёд, тень. Парнишка, гремя росшими из темечка цепями, втягивал голову в украшенные похабными наколками плечи.

Видывал, жабёныш, как палит картечница, и во что превращает мишень.

Наконец дух холодной печи пропал. Потянуло кислятиной.

— Подходим, — пробасил парнишка.

— Подходим, братья! — зашептались ватажники.

— Разговорчики! — прикрикнул я.

Шепотки стихли. В домовине икнули. Василий зевнул.

Лес, будто прошлое, прыгнул за спину, хлестнув напоследок шершавой веткой по щеке. Туман начал истончаться. Вскоре от него остались только ниточки-жилочки — лёгкие, как сентябрьские летучие паутинки.

Ещё шагов через полсотни взору открылась Бурёна.

Молоко, которое я помнил парным и подёрнутым нежной сливочной пенкой, почти не двигалось — скисло. Над гиблыми омутами простокваши лопались пузыри. Вдоль берегов громоздились рыхлые творожистые холмы, из которых таращились в белёсую даль мумифицированные щучьи головы.

Я крякнул, снял гроб с плеча, бросил.

Василий кувыркнулся с него, будто Петрушка. Подцепил гранёным штыком картечницы крышку, налёг. Протяжно заныли выдираемые гвозди. Крышка откинулась.

В домовине лежал Лутыня.

— Мечтал испить из молочной реки, так пей, — молвил я.

Тот кашлянул, мотнул пегой бородищей и полез наружу.

Вершковые ногти ломались, складчатое брюхо колыхалось, как кишка у индюка на шее, гусиные клювы под мышками шипели на ватажников. Дышал Лутыня с присвистом.

Выбрался, и как был — на коленях — пополз к Бурёне.

Опустил харю, будто уронил, начал неопрятно лакать.

Однако с каждым движением его пупырчатого языка запах кислятины становился слабее, ток молока ускорялся, а творожные пласты чудесно разделялись на твёрдый сыр и мягкое масло.

— Слава тебе, опять успели, — сказал я, осеняя грудь размашистым коловратом.

Василий мяукнул, поднял хвост трубой и разрядил картечницу в быстро светлеющий небесный свод.

Я обернулся на лес. Надо искать Алёну.

 

7. mayor1

«Под Пыхтеевкой»

Жизнь на лоне природы, особенно в лесу, странно меняет представление о своем содержании. В частности, поход в лес перестает быть увлекательным и романтичным, иногда превращаясь в тяжелую работу. Вы ручные комбайны для сбора черники и брусники видали? А я не только видал, но и использовал. Дневная норма была — ведро с человека.

То же самое касалось и грибов. Все эти прогулки с палочкой, чистый воздух, восторг от пролетевшего паучка не для пейзан. Впрочем, городских в наших краях не было. Итак, грибов нужно было набрать много. Пластинчатые брали только грузди, волнушки и рыжики на засол. Мариновали, жарили и сушили только губчатые грибы. Скажем прямо, после приготовления, мало кто сумеет отличить белый от масленка. Поэтому бродить часами в поисках белых лично я не хотел.

Рядом с относительно недалекой деревней Пыхтеевкой была большая посадка молодой сосны. Те, кто сыроежек принципиально не берет, знают, что маслят в таких посадках видимо-невидимо. Собственно, в сезон вся земля посадки покрыта ими, как ковром. Много грибов червивых, а нагибаться приходится за каждым. Прогулка превращается в рутинную и достаточно тяжелую работу. Как-то раз я от этой работы устал.

С посадкой граничил реликтовый еловый лес. Вот туда-то я сдуру и решил прогуляться. Пять шагов вглубь, и яркий солнечный день превратился в мрак позднего вечера. Ни одной травинки, только бурелом и паутина. Тишина была реально гробовой. Не пели птицы, не порхали бабочки, кожа, покрывшись мурашками, ощущала недобрые взгляды, следящие за мной из темноты. Сейчас я более сдержан, а в десять лет я опрометью бросился бежать. Вырвавшись на солнце, весь в еловых иглах и паутине, я еще минут двадцать приходил в себя, дожидаясь когда сердце перестанет скакать от паха до горла и займет свое законное место в груди. 

Об испытанном ужасе я мало кому рассказывал, но выводы для себя сделал. Я в жизни не пойду в темный подвал ночью и не нырну в обнаруженный там колодец, как нам рекомендуют западные фильмы. Не заставишь меня и зайти в туалет парка, чтобы проверить вкрутил ли монтер лампочку, по совету отечественного писателя. Я не езжу на мотоциклах и мопедах, не прыгаю с парашютом, не сплавляюсь на байдарках по бурным рекам, не катаюсь на горных лыжах, не переплываю моря и заливы. Зато жив до сих пор. Чего и вам желаю, а то были у знакомых неприятно-фатальные инциденты.

 

8. grisha

«Мой личный Аокигахара»

«В дороге на ночлег
Под деревом остановлюсь,
Усну в его тени.
Пускай вишневые цветы
Дадут мне этой ночью кров»
(Сайгё) 

Мико чувствовала себя однодневкой. Как описать вам её? 
Она была рассеянно-молчаливой, созерцающая мертвого воробья возле разноцветной карусели. А ведь сосредоточиться на смерти маленькой птицы не сложнее, чем раздвинуть руками воды водопада Сёмё-даки. 
Задумайтесь над этим.
Согласно старой легенде, Кои, то есть карп, сумевший подняться по водопаду вверх, становится драконом. Задача для карпа, согласитесь, не простая. И Мико была далеко от драконовых угодий, хотя в школе считалась неплохой ученицей.
Не читавшая обоих Мураками, больше тяготеющая к финалам Акутагавы и фундаментальности Мисимы, она ощущала себя сухой гвоздикой или красным гаоляном.
Что поделать. Такая она. Мико. 
Спустя шесть минут Мико призналась самой себе, что смерть воробья совершенно не трогает её. Означает ли это, что она черства и нужно что-то менять? Присев на лавочку, она раздула невидимый парус собственных мыслей: Мои ладони становятся легче. Легче. Легче. Как крылья воробья. Я словно клоун, который наелся пуговиц. Когда уходил отец, я была безразлична. Я была безразлична, когда он жил с нами. Так почему я должна переживать из-за его ухода? 
— Мико, принеси мне газету... 
— Мико, не ешь мороженое до обеда... 
— Мико, возвращайся домой в девять... 
— Мико, не смотри на воробья...
— ...
Впрочем, он был достаточно добр и, вероятно, хотел для меня лучшего. Пытался и правда быть отцом. Чудак. Так внимательно следил за своей старой уродливой Хондой и совсем не следил за ещё не старой красивой женой.
Мама не плакала. Когда за отцом захлопнулась дверь, она некоторое время смотрела в пол, а потом сказала:
— В этом никто не виноват, Мико. Никто не виноват.
И ушла на кухню готовить рис. С острым соусом. С острым соусом и маленькими кусочками мяса. Маленькими, словно лапки воробья.
Я смотрела, как он укладывает коробки в багажник, и ждала, что он поднимет голову и посмотрит на меня. Посмотрит для того, чтобы увидеть, как я отворачиваюсь.
Предательство — это удар, которого не ждёшь. Конечно, если верить Коэльо. Я не верила. Не верила в то, что он посмотрит.
И он не посмотрел.
Что это? Жалость к самой себе? Помогут ли чёрно-белые американские фильмы? В кино я всё чаще чувствую себя глупо. Одноклассницы плачут над «Касабланкой» и представляют себя героинями бульварных романов. Я уверена, что при виде мертвого воробья они бы обязательно расстроились.
А я не голодна. Мне не нужно бесплатное пшено. Я думаю, мама всё поймет и без глупой записки. 
Иногда лес кажется куда привлекательнее водопада. Мой личный Аокигахара.
Драконом уже не стать. Проще остаться карпом Кои. Или воробьем. Это так символично.

Мико встала со скамейки, расправила клетчатую юбку и, бросив последний взгляд на мертвую птицу, не спеша направилась к автобусной кассе.
— Один билет до Хонсю.

«Умереть весной,
Лежа так, чтоб на меня
С вишни падал цвет,
И чтоб полная луна
Мне сияла с высот»
(Оути Ёситака)

 

9. VampiRUS

«Пусть живёт»

Ты с ума сошёл, говорю я себе, протягивая одну из своих рук к её лицу и подцепляя затыкающий её рот обрывок скотча. Зачем тебе это? Ведь если всё так и оставить, то никто и никогда не найдёт эту глупышку. В конце концов, все они приносят пользу, когда, наконец, подыхают.

Кто-то кормит муравьёв, кого-то находят звери, кому-то выпадает честь просто разложиться и стать питательными веществами для корней. А иногда достаётся всем, и муравьям, и корням с грибами, и зверям.

Зачем мне её спасать? Я делаю лучше всего одному существу, хотя правильнее сделать хорошо множеству.

Ветвь замирает, так и не рванув липкую ленту с её лица. А она смотрит испуганно, сквозь меня, как будто не видит.

Остальные подыхали лишь потому, что приносивший сюда тела лишал их этой возможности.

А эта? Что-то в ней есть такое... Эта пусть живёт.

Дёргаю скотч.
Она тут же начинает орать.

Ну, понятное дело, когда ветви деревьев ведут себя как люди — это всегда страшно. Может быть даже страшнее, чем изнасиловавший тебя придурок, который потом отнёс тебя умирать в чащу.

Голосистая.

Точно найдут.

День ведь.

Вот совсем скоро рабочие с завода пойдут на остановку.

Человеческая тропа не так уж и далеко.

Проходящим по ней точно будет слышно.

Я Лес. Мне плевать на людей.

Но эту почему-то стало жалко.

Может быть потому, что сегодня я понял что-то новое?

 

 10. 

«Серый Волк и Красная Шапка»

В глухом лесу, где ветер шепчет о давних временах, жил старый волк. Ну как жил — доживал. Его шерсть с годами поседела, а глаза, некогда горящие дикой яростью, теперь отражали печаль и ужас. Мир менялся.

Ох-хо-хо, ёлочки-иголочки… Как же всё болит. Серый тяжело вздохнул и посмотрел вверх, туда, где между еловыми лапами огромным блюдцем жирного молока взошла луна и позвала его к себе. Серый хотел завыть, но из груди вырвался лишь скулёж.

Волк облизнулся и устало лёг, положив голову на передние лапы. Тело болело, особенно левая задняя лапа. Он закрыл глаза и попытался уснуть…

Серый с утра рыскал по лесу в поисках добычи. Ничего. Ни одного, самого завалящего зайца. Брюхо крутило, нервы сдавали. И вдруг чуткое волчье ухо уловило пение. Женский голос с хрипотцой что-то быстро выкрикивал речитативом.

Волк подкрался поближе и сглотнул слюну. Наконец-то. Давно он не встречал в лесу Красных Шапочек. Он тихо высунул морду из кустов и увидел её — нежное милое создание с копной каштановых волос.

«Крупновата», — мелькнула мысль. Но доводы разума заглушил требовательный зов плоти. Брюхо свело от голода, наполнив пасть слюной.

Красная Шапочка была одета в джинсы и мешковатую толстовку. Неизменной осталась только шапка — яркая, красная. Она и сбила его с толку. Девчонка стояла к нему спиной и не чувствовала опасности. Волк покрутил носом, но запаха пирожков не уловил. Зато в воздухе витал аромат чего-то горелого и неприятного. Шапочка продолжала бубнить песенку, притопывая ногой и поднимая вверх левую руку.

«Странная девочка», — снова зашептал внутренний голос. — «Может, ну его?» Но голод прицыкнул на излишне разгулявшееся воображение.

Волк пополз на брюхе, готовясь к прыжку. Потом всё было как в тумане. Красная Шапочка уронила бутылку с пивом, из которой прихлёбывала и пела, словно в микрофон. Резко наклонилась, надеясь успеть перехватить её и спасти содержимое. Волк совершил прыжок, но промахнулся.

«Да, бля!» — последнее, что слышали его серые уши, — бутылка разбивается о его голову.

Как же хреново. Сквозь тошноту волк приоткрыл глаза, и обнаружил, что лапы связаны.

— Ну что, серый? Довыёбывался? — Волк повернул голову к источнику звука и замер. Над ним нависло мятое лицо с недельной щетиной, обрамлённое нежными каштановыми кудрями. Красная Шапочка оказалась Красной Шапкой с XY(й)-хромосомой.

— Да, бля… — в голове всплыла услышанная фраза и волк потерял сознание.

 

 

11. «Лес рук»

У Валерия Владимировича — молодого преподавателя функционального анализа — было всего два недостатка: ярко-голубые глаза и способность краснеть по любому поводу.

Он занимался аутотренингом, и уже почти справился, но стоило ему заметить устремлённый на него взгляд симпатичной студентки — и все успехи шли прахом — он снова мучительно пылал.

Студенты его любили. Вернее, любили девушки, мужская часть курса относилась с симпатией, но сдержанно.

Валерий Владимирович особенно выделял одну группу: пять девушек — Наташа, две Светланы и две Ирины — и двенадцать юношей. Семинары в этой группе всегда проходили живо, легко, ребята подобрались сообразительные и старательные. А Валерий Владимирович, блюдя преподавательскую этику, старался относиться ко всем ровно и потому избегал встречаться глазами с Наташей.

Занятие по теме «Банахово пространство», вопреки привычному порядку, двигалось вяло. То ли он плохо объяснил суть понятия на лекции, то ли студенты на грани весны думали о другом — Валерий Владимирович не чувствовал отклика. Казалось, он вещает в пустоту. Даже Наташа — он заметил — была рассеянна и то ли писала, то ли рисовала что-то явно не относящееся к теме.

«Мы пойдём другим путём. Надо их расшевелить. Опрос всегда взбадривает».

— Велигодский!

Миша Велигодский — красавец богатырского телосложения, сидевший позади Наташи, неохотно оторвался от пульки, которую расписывал с двумя соседями, и поднялся.

— Дайте, пожалуйста, полное определение Банахова пространства.

— Нормированное пространство называется полным, если в нём всякая фундаментальная последовательность сходится, — забубнил Миша. Бросил взгляд на заманчивое декольте полуобернувшейся к нему Наташи, взбодрился, мечтательно улыбнулся и заговорил уже с воодушевлением, помогая себе плавными движениями рук:

— Нормированное пространство — сепарабельно, если в нём существует счётное всюду плотное множество. Нормированное пространство полное тогда и только тогда, когда любая последовательность замкнутых... шаров... имеет непустое пересечение...

В аудитории раздалось хихиканье. Валерий Владимирович залился краской:

— Спасибо. Кто-то желает... продолжить, уточнить?

Над партами взметнулся лес рук — мужских.

— Тогда давайте лучше ответим письменно. Возьмите листочки...

Студенты покидали аудиторию, на кафедре росла стопка работ. Наташа, не поднимая головы, положила сверху свёрнутый листок и вышла последней.

Валерий Владимирович плотно прикрыл дверь, пылая щеками развернул Наташину работу:

...Пока не ушла, обниму второпях

Тебя пустотою пространства.

О, как монотонно измены скрипят

Константами непостоянства!

Моя бесконечность стремится к нулю

Незримо со скоростью света.

А раз я ничто,

Я тебя не люблю.

И всё.

И не думай об этом.*

Они поженились через месяц после защиты диплома. Свидетелем со стороны невесты, в нарушение традиций, был Миша Велигодский. Подруги Наташи на свадьбу не пришли.

*Стихотворение Наташи Бариновой, впоследствии ставшее песней.

 

12. Последние транки и Грыжа

«ЩЕПКА»

Сегодня Мундуков решил ночевать в старой десятиэтажке на окраине города, куда уже затемно добрался бесплатным автобусом от торгового центра. В центре гулял и дегустировал промоакционные пробники сыра, ветчины и разных паштетов и йогуртов. Так накушался, что даже мутило слегка. После пробников смотрел кино в кинозале, также бесплатно. На кассе какой-то бабке дали купон на одно посещение, а она отказалась.

В нынешнем положении слово «бесплатный» было определяющим. Не то чтобы Мундуков исповедовал принципы коммунизма, где каждому по потребностям, и никаких денег. Просто средств сейчас не было. Совсем.

Просочившись в подъезд с одним из жильцов, он осторожно прошёлся с первого по последний этаж, собрал придверные коврики и аккуратно разложил в тесном аппендиксе слева от чердака, с видом на звёздное небо в маленьком окошке. Сюда вряд ли кто сунется до утра, разве что наркоман какой забредёт ширнуться, но наркоманов он сейчас опасался менее всего.

Придверные коврики — первая вещь при ночёвке, это он понял почти сразу. Крайне низкая теплопроводность, можно спать даже на холодном бетонном полу. Влагу не пропускают, поэтому с ними всегда сухо и комфортно.

Последний этаж — тоже первая вещь. Чем выше, тем теплее. Тёплый воздух, он ведь кверху поднимается. Да и меньше вероятность столкнуться с кем из жильцов.

Мундуков удобно устроился на ковриках, достал акционную бутылочку йогурта, отхлебнул, блаженно зажмурился и принялся вспоминать.

***

Его сократили с должности почти сразу, как только сменилось высшее руководство.

— Новая метла чисто метёт, — сочувственно сказали в отделе кадров.

— Лес рубят — щепки летят, — понимающе добавили они. 

— Бывай, старичок, — прошептали, глядя куда-то в сторону. 

И вот он безработный. Поначалу пытался хорохориться, убеждая себя и окружающих, что все эти трудности временные, что ещё вот чуть-чуть, и его возьмёт любая другая организация, и даже на более высокую позицию. Но специальность была узкой, а возраст подбирался к полтиннику. Среди соискателей полно молодых, сильных, энергичных, с горящими глазами и огромными амбициями. На хорошую должность не брали, а на меньшее он не соглашался. С досады принялся пить.

Деньги кончились быстро. Вначале банк заблокировал кредитку, затем отнял ипотечную квартиру, а следом и машина отправилась в счёт уплаты долгов. Жена ушла. Детей у них не было.

***

В маленькое окошко тускло светили звёзды. Внезапно он осознал, что не любовался звёздным небом очень давно. Работа, карьера. Не до того было.

«Лес рубят — щепки летят!» — вспомнились вдруг слова кадровички.

«А ведь быть щепкой, по сути,