БЛИЦ. ЭССЕ
1. Даниил Смирнов
Ты спросишь меня, как выглядит Внутренняя Монголия?
Представь — мы просыпаемся в городе вечной ночи. Неон, нуар и саксофон. Виски со льдом на два пальца в цельнолитом роксе и кабинет, который делят между собой Буковски и Майк Хаммер. Обязательный дождь, переливы настроений. Путь между поиском чистого галстука и Красного Воробья. Принятие того, что выползло на тебя из зеркала в плывущем сумраке утра.
Под окном — то ли Форд T-bird, то ли старый серый папин «Москвич-412». Какая разница — все дороги лежат во мне. Мы поедем по сверкающим улицам и трепетный ветер ожиданий будет сдувать капли неона с капота. Мелькают дома, развязки, съезды. Ты сидишь на заднем сиденье, смертельно раненный этой жизнью, как герой Дензела Вашингтона. Просто остываешь реликтами кадров...
Дождь с грохотом срывается в тёмные провалы водостока. Мы едем туда — к спрятавшимся в кустах заброшенным постам ДПС, к границам Ойкумены — за МКАД. Небо успокаивается, перестаёт пульсировать. Сложно оставлять то, что исхожено до потери себя, где за каждым поворотом — твоя встреча, твоё ожидание. И солнце, рассекающее тебя на дни, и люди с кристаллами умных глаз.
Но мы уже въезжаем в Сибирь, где само время заплутало в кляксах болот, спрыснутых брусничными каплями. Тут небо лежит над тобой, как уренгойский вахтовик на верхней полке плацкарта. А ты хрустишь чистым снегом детства и тоскуешь о тех, кто остался дома...
Мы путешествуем до тех пор, пока чувствуем азарт нового. Вот там, за тем холмом — прекрасный вид. Выстроившиеся на рейде корабли в порту Стамбула. Несущийся сквозь наши хлипкие ожидания ураган Исаак, играющий на горизонте серпентарием молний. Твоя рука, сжимающая мою в маленьком салоне Cessna 182 и прижатая черными бочками надпись «Ты выйдешь за меня?» спустя двадцать лет счастливой жизни...
Есть ли остановки по пути? Думаю, да. Время, когда ты честен с песчаным солнцем своей внутренней империи. Оно садится, признай уже. Расползаясь по горизонту плавящейся массой, оставляя всё меньше того, яркого, испускающего тёплые лучи.
Но работа приучила к тому, что остановка — это сон. Хотя бы пять минут, укрывшись вонючими потными шинелями с золотыми погонами...
Мы обязательно приедем туда, куда стремимся. Сотней извилистых дорог, которые не упомнит ни один Geogessr... И однажды на закате мы найдём себя именно там — на краю самого красивого обрыва. Наблюдающими заход того самого солнца. И наконец сможем произнести фразу, к которой готовились много лет:
— Так вот ты какая, моя Внутренняя Монголия...
2. Полковник Васин
Точка
Всё всегда начинается с точки.
Безымянная звезда. Начало отсчёта мгновений для маховика времени.
Яблочко прицеливания.
Вход в тоннель невозврата, неверия, непонимания, и он же — выход в необъятное, в невообразимое и невозможно прекрасное.
Зерно, семя, капля, червоточина сомнения.
Касание чернильным пером листа бумаги — стартовый импульс, загогулина, зацеп вируса сумасшествия.
След от копытца жеребёнка, впервые ступившего на мишенное поле чудес.
Тугой пуп стартовой площадки космодрома.
Вопиющая глазница черепа пустыни сознания...
О, бедный Йурег!
Дальше — рост. Внутрь, вшырь, вверх...
И вот уже ствол упирается в пуп, в звезду, входит в тоннель, и через мгновение выходит просветлённым, вибрирует фибрами, балансирует жабрами, пыхтит, фыркает, набирает ход, мчит по волшебной долине Внутренней Монголии, догоняет табун, радостно ржёт, фонтанирует энергией, отрывается от реальности, спотыкается, падает, ломает кости, дрожит в бессильном ужасе озарения: Я — всего лишь деревянная лошадка, крошечный идол, качающийся в такт толчков детской ручонки, дурилка...
Следом — саморазрушение, как часть взросления. Выпиливание себя из себя же лобзиком, выжигание на коже узоров, лозунгов, эпиграмм, эпитафий. Неприятие сучка — носа, обожествление сучка ниже пупа, поиск материнского дерева, очага, двери в тоннель, глазка с видом на бескрайнюю стэп — арену, прорыв шаблона, дыра, она же точка, с которой всё начиналось.
Звезда цирка. Кони — по плацу, тигры — по шкурам.
Говорящая собачка Сергей читает стихи Клима Есенина. Пре-сти-ди-жи-та-тор.
Клоуны Бим и Бом суют головы в пасть удаву Каа.
Девочки на шАру.
Пиво — только членам кружка...
А вот и он!
Гиперидиот инженера Карло, мальчик, не помнящий азбуки, но познавший «дзинь».
Крот, выкопавший и перепрятавший от греха золото партии, блудный сын любви кота и лисы, проклятие пещеры Карабаса- Барабаса. Надежда советской космонавтики.
Под дикий ор пьяной толпы его заряжают в пушку, выстреливают в небо купола, восторженно вздыхают, наблюдая, как в абсолютной черноте ярко вспыхивает маленькая точка, звёздочка, с которой всё и начинается, и начинается, и..
.
3. Ольга Орлова
Серпантин
Резкий вираж, почти разворот на триста шестьдесят градусов, горного серпантина вынудил перейти тормозные колодки на фальцет. Возвращение в реальность из тёмного, промозглого подвала своих мыслей было ярким и неожиданным: предзакатное солнце резануло по лобовому стеклу, ослепив глаза и сознание. Выброс адреналина активизировал здравый смысл, временно замедлив поток негативных мыслей и бешеную скорость капсулы, которая бесперебойно помогает реализовать иллюзию побега. Скорость! Что может быть прекраснее и убедительнее в моменты внутреннего надрыва? Поток воздуха обволакивает автомобиль, врываясь через открытое окно в салон, и облизывает моё тело — несовершенный носитель информации и пристанище сущностей, порождаемых подсознанием. Нет, я не мать-героиня. Я обычная женщина, подарившая жизнь двум прекраснейшим детям: чудесному мальчику, превратившемуся в самодостаточного, жёсткого мужчину и нежной, мягкой девочке, которая, как мышка, наблюдает за происходящим вокруг широко раскрытыми, полными удивления и непонимания глазёнками. Она до сих пор не выросла. Всё та же наивная и светлая, чужая в этом мире, в этой жизни. Где ты, дочка? Я так по тебе соскучилась! Выходи из своей плюшевой розовой комнаты, возьми меня за руку. Давай прогуляемся, как раньше, сбежав от суеты и непогоды на берег спокойного синего моря. Или нет. Лучше в поле: бескрайнее, как и море, тёплого цвета дозревающей пшеницы, с запахом приближающегося августа и прожилками синих васильков, отражающих голубое небо. Небо... Такое прекрасное, манящее, честное. Оно никогда не обманет и не предаст. Если уж и заберёт к себе однажды, то навсегда. А разве бывает что-то «навсегда»? Не уверена. Даже скорее уверена, что не бывает. Нет ничего постояннее непостоянства. Это желейное состояние во всём, оно есть суть бытия. Непостоянство тождественно несовершенству. Оно в мыслях, в чувствах, во вкусах, в покрытии дороги... Снова резкий поворот. Опять обман. Точнее недосказанность. Отсутствие дорожного знака...
Снова вспышка яркого июльского солнца, которое прощается с миром на сегодня. С кем-то навсегда. Может быть со мной? Нет, это не возможно. Я ещё не готова. А возможно ли быть готовой к неожиданности? Я просто принимаю её, как данность. Привычное исчезает — его больше нет. Дороги больше нет. Я её не чувствую... Птицы, вы демоны или ангелы? Почему вы молчите? Снова недосказанность и неопределённость. Я не успею проводить солнце за горизонт в этот вечер, оно ещё высоко. Может, и к лучшему... Свети. Живи. Ослепляй.
4. Татьяна Рамбе
Корми демонов по расписанию (с)
В каждом из нас скрыт свой внутренний лабиринт, извилистые ходы которого отнюдь не пусты. Его прохождение отличается повышенной сложностью, к тому же он напичкан огромным количеством ловушек-сюрпризов. Но не этого мы страшимся; наше сознание опасается тех, кто обитает в темноте. Все знают, что в темноте живут монстры или демоны — это порождения наших сомнений и страхов. Они таятся в темных углах сознания, как тени на закате, охраняя двери в наш внутренний мир. Это их голоса шепчут о неудачах и недостатках, заполняя мысли тревогой и печалью. Это их клыки безжалостно смыкаются на нашем горле и повелевают произносить слова, которые ранят, а монстры уползают в тень, оставляя нас стоять с окровавленными руками над их жертвами. Мы мечемся по лабиринту в поисках выхода.
Первый шаг к спасению — осознание их присутствия. И пока они не напали на нас первыми и не затащили в самые темные уголки депрессии, играйте на опережение. Примите свои слабости, начните игру по новым правилам. Только осознав свои страхи, мы сможем найти путь из лабиринта. И ещё одно из самых важных условий победы — демонов надо знать в лицо. Каждый из них имеет своего родителя, каждому при рождении было дано имя. Страх неудачи появился из навязанных уроков о том, что быть лучшим — единственный путь к любви и принятию.
Почему демоны нападают? Да потому, что, как любыми хищниками, ими движет голод. И тогда они кричат о своих желаниях и о боли, которую мы игнорируем. Саморефлексия станет нитью Ариадны и поможет найти выход из лабиринта.
Приняв внутреннюю часть себя, мы поймём, что каждый шаг навстречу своим теням — это путь к свету. Накормив наших демонов, мы откроем новые глубины себя и станем сильнее. Начнём игру по нашим правилам.
А когда мы сможем преодолеть наши страхи, мы станем хозяевами своей жизни, и постепенно темнота, что так пугала, рассеется, превратившись в свет. Не бойтесь вступить в игру; крепко держите заветную нить и будьте добрее со своими монстрами.
5. Наталия Лазарева
Может, там, за седьмым перевалом,
Вспыхнет свежий, как ветра глоток,
Самый сказочный и небывалый,
Самый волшебный цветок.
(М. Пляцковский)
Шаг за шагом… Сила пустыни велика, почти неодолима, но надо идти. Идти, чтобы не остаться в ней навсегда. Ты ляжешь, недвижный, в тени скалы, и глаза твои будут смотреть в небо, пока стервятники не заберут остановившийся взгляд. Тело будет приминать песок, пока пустыня не избавит тебя от остатков плоти. Песок заметёт кости, поглотит их и перемелет в такой же песок.
Станешь песчинкой среди миллиардов песчинок, и даже если ты – крупица золота, никто не увидит её в бесконечности ей подобных, не отличит твой блеск от блеска тех, что лишь отражают свет, не станет просеивать плоть пустыни сквозь частое сито. А если и попытается –проскользнёшь, как мириады твоих недрагоценных собратьев, снова вернёшься в лоно пустыни - и никто не поднимет тебя бережно, не положит в бархатный мешочек, дабы хранить и оберегать…
В пустыне есть всё, кроме тебя. Но нельзя останавливаться – пустыня проникнет в тебя, опустынит, заполонит изнутри, и ты сам станешь пустыней. В тебе не будет места для слова или молитвы, не найдётся холма или скалы для созерцания – только песок, и даже ветер не сможет извлечь из него звуки – пустота, окончательное молчание. Всеобъемлющее ничто – такова будет твоя внутренняя пустыня.
Шаг за шагом… Зима сурова в пустыне. До весны, до расцвета, до жёлтой полноводной реки далеко. В тебе есть жизнь, но ты один-нок, один – наг, ты дрожащая капля в безжизненном море.
А там, за скалами, за барханами, за крутым перевалом – цветущий сад, тёплая долина радости, там цветут все цветы и поют все птицы. Ты чувствуешь аромат, слышишь голос воды, видишь яркий всплеск жизни – они в тебе, в твоём сознании и в твоих мыслях, в твоих видениях и мечтах. Они не искушают тебя – ты свободен, но внутри твоего «я» теперь не может обосноваться пустыня. Ты не опустошён, ты заполнен тем, что есть жизнь, звук, свет…
Шли рядом. Вязли в песке, песок скрипел на зубах, резал глаза. Ночной холод замедлял бег крови, и они шли даже ночью, чтобы не застыть неподвижными холмиками, заметёнными безразличным песком.
Они пробирались через барханы, а барханы неумолимо шли за ними след в след. От пустыни нельзя уйти – её надо преодолеть.
Какой прекрасный сад… И как полноводна река! И солнце – ласковое, не опаляющее, а согревающее. Весна, расцвет…
И ты – одинокая ничтожная песчинка, но всё это: сад, река, солнце – живо внутри тебя.
Шаг за шагом… Шаги закончились, потому что закончились силы.
Он сидел рядом с неподвижной лошадью. Бока её запали, шерсть над стёртыми копытами свалялась. Закатились глаза. От неё исходило тепло, но дыхание уже улетело к холодному бесцветному небу.
Из мёртвой недвижной лошади, из трупа, ещё не утратившего плоть, не ставшего просто костями, прорастали дивные цветы. Крепкие бутоны на изящных стеблях тянулись к первому утреннему свету, раскрывались и вспыхивали, щедро отдавая себя миру.
Один за другим. Шаг за шагом. В полном и неизбывном молчании.
6. Atrid
Лежит. Молчит. Нравится.
Невозможно убежать от самого себя. На эту тему множество высказываний — мудрых и не очень, правдивых и ироничных. Девушка с невывезенной деревней, эмигрант с тоской по берёзкам — это новодел. Исходник лежит на глубине с давностью почти в двадцать столетий.
Сенека пишет к Луцилию, рассуждая о бесполезности странствий, в которых путник повсюду таскает за собой себя. И все повторяют за Сенекой, так как он, несомненно, очень мудр. Повторяют, конечно, в основном не на латыни — латынь нынче мало кто знает. А те, кто знают, ссорятся между собой — мол, неправильно ты на латыни говоришь, произношение у тебя неправильное и, следовательно, ты — неуч. Так как желающих прослыть неучем ещё поискать, то на латыни чаще пишут, а не говорят. А если кто и говорит на латыни, то это люди, с которыми не поспоришь и неучами не обзовёшь — врачи, юристы и священники. Ну их к черту, пусть разбираются без меня.
Я, конечно, тоже не смог от себя убежать. Я, собственно, никуда бежать и не собирался, но всегда получалось так, что уезжал, уходил, улетал. Мне бы полежать тридцать лет и три года (и три в периоде) на печи, затаиться среди девок от призывной комиссии — но нет, кто-нибудь хитроумный непременно найдёт, выдернет, нахлобучит доспех и придаст ускорения пинком под зад — на осаду, рубить головы. И я изображаю энтузиазм, добываю меч-кладенец, волочусь в пыли за кем-нибудь шлемоблещущим на потеху толпе, посыпаю его мелом, а потом хитроумные возвращаются к жёнам, а мне некуда и не к кому возвращаться, да и меня самого, вроде бы, и нет уже.
И так часто подобная ерунда случалась, что я стал каким-то бесчувственным, каким-то безразличным и рассеянным, что ли, стал. Так часто окунали меня в Стикс, наверное, что аж пятка заросла. Женился, конечно же, — женщины обожают бесчувственных мужчин с бронебойными пятками. Вы думаете, это помогло мне жить мирно? Ничего подобного. Каждый день как на войне, и никакой портвейн не выручает. Кроме того, женщины — существа крайне беспокойные. Их не устраивает покосившийся забор, треснувшее корыто, запах бронебойной пятки. Они хотят и требуют яблоко, аленький цветочек, руку и сердце. Приходится добывать, срывать, отрезать.
Нет, невозможно убежать от самого себя. Слава Богу, я никогда и не пытался. Я по-прежнему в деревне на печи, из окна видны берёзки. Не успеешь перевернуться на другой бок — глянь, толпятся на пороге знатоки латыни, с которыми не поспоришь. А я и не собирался. Со всеми спорить — жизни не хватит. Я и жене уже сказал, чтобы обошлись без эпитафий. Но она, конечно, не послушает меня. Меч-кладенец у неё уже наготове. И яд, и горячая ванна. Они такие целеустремлённые, эти женщины.
7. Гешин
Контуры сознания
Советская финансовая система была двухконтурная. Один контур (назовём его условно «безнал») предназначался для расчетов между предприятиями и предприятий с государством. Второй контур (назовём его условно «нал») предназначался для расчёта предприятий и государства с физическими лицами (гражданами) и физлицами между собой. Контуры, разумеется, соприкасались, но друг на друга влияли мало. Схематично это можно изобразить как восьмёрку или знак бесконечности — кому как нравится.
Человеческое сознание тоже можно разделить на два контура — внутренний мир и осознание внешнего мира. Именно осознание, а не сам мир. Внутренний мир соприкасается с внешним только через талию восьмёрки — органы чувств и... назовём это «органы вербальной и невербальной дефекации». Да-да, все эти наши зрение-слух-осязание, всего лишь тонкий канал связи, способный дозировать массив информации внешнего мира в наше я. А наша речь-прыжки-ужимки — небольшая доза той херни, что творится внутри нас, которую мы с задором пытаемся изрыгнуть из себя во вне.
Многие знают, чем закончилась соцэкономика — то ли по скудоумию, то ли по вражескому замыслу, деньги из безнала хлынули в нал, сметая товары с полок и разгоняя гиперинфляцию. Теперь понимаете, почему переток сознания ограничен человеческими возможностями, законами физики и психиатрическими лечебницами?
Теперь усложним систему. Внутренний мир каждого из нас — отдельно взятая вселенная, вмещающая всё остальное. Ибо для каждого из нас именно он сам центральная фигура мироздания (да, товарищи, эгоцентризм каждого из нас — это данность, не лицемерьте), а всё остальное, — то, что окружает, — просто периферийная срань, включая любовь (выбор идеального сексуального партнёра), дружбу (подбор наиболее безопасных помощников) и совесть (боязнь ответственности за свои поступки). Но особей-то — много, и значит все эти отдельно взятые уникумы находятся у друг друга в сознании вместе со своими вселенными. Это больше похоже на строение атома, которое, собственно, воспринять человеческое сознание не способно — все эти элементарные частицы как бы сами по себе, но в то же время находятся друг в друге.
То есть, получается интересная картина: Внутренняя Монголия может находиться в деревенском сортире, который зачем-то установили на космической станции, которая, в свою очередь, в качестве чумной палочки добивает мужика, который придумал термин «Внутренняя Монголия». Но это половина беды. Есть же ещё показатели в динамике — рождение и смерть. В сортире пьют утренний кофе, а на орбите выключили свет — спать пора. Отследить это вообще нереально, значит можно сделать вывод, что вопрос об определении человеческого сознания и внутреннего мира бессмысленный. Да и просто ненужный. А ещё, любезная Катерина Матвеевна, хочу отписать вам, что зори здесь тихие, преобладание волнистых попугайчиков делает нежилые помещения разнузданными, и методом двойного интегрирования прослезились даже коммунальные платежи, надёжно защитив юркую вонь своей колыбельной.
8. Кирилл Моросников (с)
Монгольский Шатрандж
В одной из разновидностей монгольских шахмат все фигуры — кони. Выиграет тот, кто первым сможет закрепиться двумя конями в центре поля, объявить об этом, и затем отступить на первые две линии. Если хотя бы один конь не вернется назад, будучи перехваченным противником, то ваш табун лошадей в проигрыше. Вас больше никогда не изберут ханом, а ваши бедные жёны, в этом году оставшиеся без новомодного китайского шелка, посмеются над вами. Что же делать? Оседлать коня и уехать помирать в пустыню Гоби? Продолжить играть до глубокой старости в шахматы, став предметом интерьера юрты, иногда перемещаемым в повозку, чтобы снова отправиться в неизвестность к зеленым лугам вдали? Сбежать с первым же торговым караваном на запад, в погоню за шелковым руном, прямиком в эпоху возрождения, так бесславно закончившуюся мечтами о вот-вот, прям ща, точно-точно наступающем метамодерне и череде ироничных нелепостей, приведших к богами расщепляемому атому и взаимному самоуничтожению.
Снова, снова всё по кругу. Мы играем словами и странами, находим вновь потаенные пространства атомарной души, развлекаемся с Иштар, пока настоящий внутренний монгол двенадцати лет собирает на китайской фабрике подпрыгивающий в небо на резинке светодиодный фонарик, который мне потом купит папа в Сочи, потому что меня так тронул факт того, что ты можешь запустить нечто далеко-далеко в ночное небо, увидеть как оно там летит и светится, а потом это нечто само по себе вернется в твои руки. Повторить. И это все до многоразовых ракет Илона Маска и без малейшего представления о внутренней Монголии и двенадцатилетнем мальчике мэйд ин чайна.
Моя внутренняя Монголия это рыбы в аквариуме магазина перекресток, которых я вижу почти каждый день по пути на кассу. Я улыбаюсь, смотря на них, потому что мне повезло больше. И иногда даже подхожу, стучу пальчиком по стеклу, и про себя приговариваю: ничего, ничего нужно жить днем сегодняшним. Дальше само как-нибудь все образуется. Нужный человек победит на выборах и решит все мои проблемы, особенно, с женщинами. Уже подходя к кассе я иногда слышу удары деревянной колотушки, которой глушат рыбу, чтобы она не чувствовала боль? Да как бы не так, чтобы она не рыпалась и не затрудняла процесс.
А что если нет никакой внутренней монголии и некуда бежать? или же еще страшнее, если эта внутренняя монголия давно уже захвачена каким-то метафизическим врагом, еще более могущественным, чем все возможные силы в нашем пространстве действительности. а любой уход в себя ничто иное как дезертирство с поля боя, отказ от правил игры, попытка уйти с одним конем в пустыню, проиграв всего лишь в какие-то шахматы правила игры которых я выдумал. Потому что нет никаких монгольских шахмат.
9. Записки графоманки
Внутренняя Монголия
В недрах человечьего тулова живёт мираж. Его не найти на картах тела, однако ж. Мираж всегда разный: немного солёных озёр, ветры перемен, неведомые зверушки, разноцветный песок. С возрастом песка становится больше, барханы становятся выше. Встречаются ещё горы опыта и сады принятия. Их надо периодически поливать, иначе завянут помидоры. Зовётся он Внутренняя Монголия. В нынешние времена это самое удачное путешествие, да и давненько там не бывала.
По щелчку поднимаю голову. Это хрустнула шея от долгого сидения у ноутбука. Стою посреди пустыни в белой одежде. Смеркалось. Осматриваюсь настороженно.
На первый взгляд пустынно и ни души. А вон там, за углом, дикий кот. Откуда в пустыне угол? Да тут в целом угловато. То ли горы на горизонте, то ли барханы — закат стирает границы розово-рыжим, не разглядеть. То тут, то там мерцают светлячки. А кот отчётлив, как след от грязного ботинка на белом ковре.
Кот зеленоглаз и серо-полосат. Точно друг детства Тимофей, проживший 21 год и переехавший сюда навсегда. Смотрит на меня, ожидая, что я снова ничего не сделаю. В своё время он заставлял меня открывать двери и выходить из дома, хотя бы за кормом и травой.
Тишка указывает мне на большой пакет. Там пылесос, тряпки, канцтовары, что-то неразборчивое. Пора прибраться в пустыне, стереть пыль с гор, достать из пакета вдохновение, жизнь, пузырь с энергией. Под ногами что-то твёрдое. Отряхнула от песка — лопата. Чтобы закопать плохое из прошлого. Чтобы откопать хобби и вернуться в настоящее.
Тем временем совсем стемнело. По спине холодок, в ногах неуверенность. Ночью в пустыне холодно. Но кошачьи глаза светятся в темноте и телепатическим образом пинают под замшелый зад. Сделала шаг и посветлело. Надо же. Ещё шаг — зарозовел рассвет. С каждым шагом становится светлее, но чёткой дороги не видно, кругом по-прежнему пустыня. А хотелось шоссе с удобствами. Правда, проснулись и запели птицы. Зажурчал ручей. Кое-где пробились едва розовые эустомы. На небе загорелась звезда.
Обмотаюсь белым саваном и пойду, куда интуиция пнёт. Или это не саван, а арабская дишдаша? Ни черта не смыслю в моде. Пора идти, иначе любая мода превратится в саван, а после — в тот самый песок, разлетевшийся крупицами и ставший частью чужих Монголий.
10. Lariko
«Упаси и сохрани меня, Боже, от Внутренней Монголии!»
Вы часто заглядываете в себя? Не спрашивайте, зачем: так надо — делать время от времени духовную ревизию. И что обнаруживаете, кроме незакрытых гештальтов?
У меня, например, имеются в наличии внутренний ребёнок и восьмиклассница. Помогают они мне или мешают, другой вопрос. Дело то не в них. А в том, что постоянно смотреть только в себя — скучно.
Наблюдая же за окружающими, стала замечать в них некую пугающую особенность. Они, как мне кажется, познали свою Внутреннюю Монголию.
Первый раз я ощутила горячий степной ветер и эхо от набегов стремительных табунов за год до ковида. Мы с подругой пришли на концерт Игоря Губермана. В антракте договорились подписать книги и запечатлеть друг друга на свои смартфоны с любимым автором. Свою часть договора я выполнила, а подруга, странно улыбаясь, фото сделать не смогла. Как она потом призналась — забыла, как это делается.
Почему в таких ситуациях мне видится Монголия, не знаю: наверно, там так же пустынно и странно, как в головах многих моих друзей и родных самого разного возраста. Которые после ковида и вакцин сильно «омонголились». Разучились пользоваться смартфоном и пультом от телевизора, а самые продвинутые стали забывать, как набирать нотные тексты в Finale. Один мужчина так глубоко ушёл в эту свою внутреннюю иллюзию, что перестал узнавать близких и не очень людей. Свято поверил, что у него свой дом в Сочи и куча недвижки в дальнем зарубежье. Любимую жену Лену доводил до истерики просьбами: «Где Лена? Позови Лену! Почему вы прячете от меня мою Лену?»
Кажется, это такая болезнь, у неё красивое название, чем-то смутно напоминающее Флоренцию и Констанцию. О, ужас! Не могу вспомнить!
И всё ближе смуглые всадники с гортанными выкриками, пыль поднимается выше неба и закрывает солнце. И ты либо погибнешь там, либо вырвешься, третьего не дано.
А всё почему? Не нужен нам берег турецкий, как пелось в старинной песне, и Монголия нам не нужна. Внутри себя должно быть только то, что близко и дорого сердцу. Остальное пусть себе скачет куда подальше.
11. Samaha
Горизонты
Моя Внутренняя Монголия всегда разная. Сегодня это саванна, над которой летит утробный львиный рык, завтра — непролазные джунгли, вчера — кофейня на окраине мегаполиса. Главное, что мне здесь уютно. Слишком уютно. Так, что совершенно не хочется возвращаться по адресу прописки и фактического проживания.
У меня никогда не возникало желания приобрести второе гражданство, но во Внутреннюю Монголию я бы эмигрировала. Или, по крайней мере, получила бы вид на жительство, с правом оставаться до шести месяцев в году. И все шесть месяцев созерцать горизонт: рассветы, закаты, дожди, радуги, небо в по-детски милых барашках облаков. Даже в мегаполисе небоскребы ничуть не мешают созерцанию, они вежливо становятся прозрачными — знают свое место.
Но если я эмигрирую, мне непременно захочется не только смотреть, но и дойти до горизонта. И заглянуть за него. На самом деле я знаю, что там, но знать и видеть — разные вещи. Мне видится серебряная ковыльная степь, поднимающаяся к серебру низких туч, или череда золотых барханов, сливающихся с жидким золотом восходящего солнца, или глубокая синева моря, распоротая острым зеленым лучом. Видеться может что угодно. А когда я достигну края, то найду лишь обрыв. Отвесный обрыв, падающий в никуда без дна и возврата. Во Внутреннюю Монголию во Внутренней Монголии. В место, где я свободна и всемогуща, бессмертна и счастлива, гармонична и неповторима. Где мне никто не нужен, и я никому не нужна.
Жить больно. Но эмигрировать во Внутреннюю Монголию означает не обрести себя, но отказаться от своей личности, схлопнуться, закуклиться. А вид на жительство, как и частые визиты — первые шаги к эмиграции.
Так что я уж лучше тут. В реальности. С краешку, на табуретке с вылезшим гвоздиком. Зато и табуретка, и гвоздик настоящие. А порванные брюки зашью и царапину замажу зеленкой. Заживет.
12. Ирина Толстикова
ПЛОД ЛИНЧИ
«…лишённые внутреннего содержания». Самое горькое, что я слышала о своих стихах от подруги-поэта Юльки. Да и вообще. Даже когда она заменила в моём стишке о Командире слово «лицо» на «яйцо» и весело смеялась над тем, как яйцо это «качается, словно в каноэ», я смеялась вместе с ней. А вот фраза «лишённые внутреннего содержания» кажется серьезной, никак не отпущу её. Хотела расправиться над этим фрагментом памяти если не разом, то какой-то вариацией техники тысячи порезов. Есть у этой техники ещё одно название – линчи. Почти как личи – что-то сладкое, экзотическое, сочное. Кстати, перед тем как замучить жертву, тысячу раз отрезав от неё по кусочку живой плоти, приговорённого накачивали опиумом, чтобы он не лишился сознания, а вместе с ним – всей положенной ему боли. О чём думал человек, в буквальном смысле теряющий себя, в те мгновения, когда в чистую агонию к нему все-таки пробивалась мысль? Чем она была? Молитвой? Озарением? Проклятием? Стихами? Юлька как-то рекомендовала мне фильм ужасов, где героинь истязали, чтобы они услышали бога. Вероятно, по теории маньяка из этого кино, дар спускается только в промытый до скрипа сосуд, открытый небу, как североазиатская степь.
Один доктор исторических наук, будучи пьяным аспирантом, говорил мне под звёздами Кубани, что крик наслаждения, боли или ярости не имеет национальности, и всё же, если ему нужно было бы нарисовать Жестокость, он бы дал ей красивое монголоидное лицо с чёрными зрачками и белой кожей. Через несколько лет, когда я беспечно познакомила его с Юлькой, по перетянуто сдержанным, но точным комплиментам моей подруге я поняла: той далёкой звёздной ночью он описал её как фантазию о совершенном монголо-ордынском иге, что выметет из закопчённых красных углов изб все недомоленные иконы, все полотенца с выцветшими петушками, засохшие ещё с Троицы берёзовые ветви и кошачьи пальчики верб. И тогда, только тогда углы наши смогут вместить тьмы, и тьмы, и тьмы благодати.
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!
«Лишённые внутреннего сражения» – это не стихи и даже не графомания, а что-то сродни расчёсыванию царапины во время ленивого наблюдения за тем, как пластают что-то любимое, будь то человек, страна, текст. Сколько глаз – жадных или глупых – должны были закатиться в бою навсегда, чтобы налились красной ртутью капилляры в мозгу Блока, и …
чтобы к чёрту летели куличики-тройки-савраски!
чтобы только бушующий праздник и яркие краски,
только синь высоты, где безумная пляшет сорока…
А не эта забытая Богом родная дорога.
Когда я думаю о том, как внутри меня Александр Блок на прозрачном коне скачет навстречу черноволосой всаднице с белой по-восточному кожей и русскими стихами, я радуюсь тому, что всё содержание моей Внутренней Монголии – верстовые столбы непечатных символов между пробелами пустоты.