Чаша

Вы когда-нибудь видели, как в небе среди бела дня возникает большая трещина размером с двадцатиэтажный дом? Как она пытается схлопнуться, исчезнуть, вернуть всё как было, но лишь слегка дрожит, затрагивая обвислые облака и верхушки деревьев? Бывает это крайне редко и длится всего несколько секунд, за которые не успеваешь рассмотреть, что скрывается внутри трещины. Затем наступает несколько мгновений абсолютной тишины, от которой слух выворачивается наизнанку, но многим кажется, будто у них заложило уши. Небо вновь обретает привычный вид, и всё остаётся так до следующего прорыва, который никогда не завершится полностью.

Как-то я гулял по стихийному рынку на окраине города. Здесь на газетных страницах и старых выцветших простынях опрятные бабульки и подвыпившие дедки продавали разномастные вещи, найденные в сараях, кладовках и ещё неведомо где. Там я и заприметил чашу с затейливыми письменами или узорами, покрывающими её внешнюю и внутреннюю стенки. Намеренно, чтобы цена не выросла в несколько раз, я небрежно оглядел товар и как бы нехотя спросил цену. Древний дедуля, словно вылепленный из глины, проскрипел в ответ что-то нечленораздельное, поэтому пришлось наклониться и повторить вопрос.

— Ты бы лучше о другом спросил, парнишек. Стоит-то она немного, как раз столько у тебя в кармане и наберётся…
— А что спросить-то?
— Что-что? Уже поздно, опоздал ты с вопросом. Всё поменялось — бери уже да не мозоль мне глаза.

Я вытащил из кармана пригоршню монет да несколько мятых купюр и высыпал ему в протянутые ладони. Он как-то брезгливо посмотрел на них, затем сунул в карман и отвернулся.

— Колотушку придётся сделать самому… Сможешь?

Я ещё раз глянул на него.

— Наверно, смогу.
— Подбери какое-нибудь тёплое дерево, например берёзу… У тебя ножка от табурета валяется под диваном.
— А всё-таки что спросить надо было?
— Иди уже…

Вернувшись, я и впрямь нашёл под диваном сломанную ножку то ли от стула, то ли от табурета. Но действительно ли она была из берёзы, я не знал. Вняв совету старца, я взялся вытачивать из неё колотушку большим кухонным ножом. Древесина и впрямь была тёплой и пахла почему-то рекой, свежей рыбой и тиной. Колотушка вышла немного корявой, но удобно лежала в руке и извлекала из чаши чарующий звук «У».

Каждый день после работы я садился за чашу и как заворожённый часами водил пестиком по её краю. Через несколько недель у меня стал получаться идеальный звук, который заставлял вибрировать всё тело и даже некоторые предметы. Время от времени я ходил со звучащей чашей по квартире и, проходя мимо большого зеркала в коридоре, стал замечать, что воздух между мной и зеркалом становился плотнее и казался осязаемым. Несколько дней я наблюдал это явление, а потом как-то взглянул на своё отражение… и испугался. Я выронил чашу и чуть не бросил колотушку в зеркало. Немного успокоившись, я стал рассматривать себя внимательнее: в зеркале отражался великан. Рост его, конечно, был соизмерим с моим, но я понимал, что предо мной великан. Всё его тело было покрыто густой шерстью, глаза блестели неестественным жёлтым цветом, а рот был полуоткрыт в беззвучной усмешке. Но это, без сомнения, был я.

Вибрации чаши открывали истинный облик человека. Я начал ходить к знакомым, а иногда просто останавливался на улице и смотрел на людей сквозь резонирующую чашу. Это одновременно забавляло меня и открывало некие тайны, о которых я, к сожалению, рассказать не мог, так как они не поддавались объяснению, находясь на уровне символов или звуков.

Так я стал зарабатывать неплохие деньги, подав в газету объявление о том, что описываю истинную сущность человека и даю указания о необходимых изменениях. Клиенты валили толпами, будто я давал им манну небесную. Они приводили своих домочадцев, рекомендовали знакомым, так что вскоре пришлось уволиться и заняться только этим. После моих описаний люди странным образом успокаивались. Когда я говорил, что́ им лучше исправить, они впадали в блаженную меланхолию, в которой оставались до тех пор, пока изменения не начинали действовать. Вскоре мне уже не нужна была чаша для того, чтобы вызывать эти колебания воздуха. Достаточно было вспомнить её звук — и воздух становился плотным, стирая все ложные образы.

Обо мне сняли несколько передач, где я демонстрировал свою восхитительную чашу и честно рассказывал, как всё началось и что послужило причиной моего дара. После этого с теми, кто был как-то связан со мной, начали происходить несчастные случаи. Мою квартиру несколько раз пытались ограбить, но ничего так и не украли, несмотря на то что дверь не отличалась особой прочностью, а решёток на окнах не было. Случались нападения на меня и на тех, кого принимали за меня. В общем, пришлось уехать. Денег на тот момент у меня было много, и потому, срочно продав квартиру, я отправился в глухой сибирский городок, куда когда-то при царе ссылали на каторгу. Поселившись в гостинице, я неспешно занялся поиском местной недвижимости и к концу недели нашёл совершенно недурственный маленький домик на краю города, где начиналась непролазная густая тайга. Переехав, я с удовольствием отметил, что мебель приобретать не надо. Всё, что осталось от прежних хозяев, вполне отвечало моим скромным требованиям. Дом ещё до революции построил некий мещанин Аркадий Петрович Мамлюков, известный как меценат и покровитель местного отделения тайного мистического общества Утренней Зари. Это было одноэтажное строение с обширным сухим подвалом, заполненным старой утварью, сундуками, мебелью и ещё бог весть чем. Жилой этаж разделялся на четыре части: гостиную, спальню, столовую и что-то наподобие клозета, совмещённого с душевой.

Немного прибравшись, я быстро освоился и наладил свой быт. О чаше я не забывал и каждый день практиковался, накручивая круги колотушкой. Вскоре я заметил, что наряду с привычным звоном чаши я слышу нежный голос, похожий на женский, который напевно повторяет какие-то фразы. Первые дни я не мог разобрать ни слова и тщетно пытался понять хоть что-нибудь. Но уже скоро усилия принесли плоды: я стал различать отдельные буквы, а спустя месяц они уже складывались в малопонятные слова. Затем эти четыре фразы — а их было именно четыре (я понял это по внушительным паузам между ними) — въелись мне в память так, что я мог повторить их в любое время даже без чаши. Смысла я не понимал. И что это был за язык, для меня тоже оставалось загадкой. Однако я чувствовал удивительный эффект от их воздействия на меня. У меня пропало ощущение конфликта: я больше не противился ни внутренним изменениям, ни тому, что встречало меня снаружи. Я будто стал гладким и обтекаемым. Это не пассивность или смирение, как может показаться на первый взгляд, а скорее полное принятие происходящего со всеми вытекающими последствиями.

Прошло около полугода моего пребывания в городе N и новой странной практики с поющей чашей. Внезапно я обнаружил, что можно задавать вопросы, получать ответы и просто беседовать с ней во время её звучания. Ещё одно странное наблюдение во время этих сеансов занимало меня: чаша в моей руке меняла свои размеры, и, вероятно, менялись узоры-письмена на её стенках. Знакомых у меня было мало, а обзавестись друзьями на новом месте так и не удалось, поэтому вечера я проводил в приятных беседах с чашей. Мне открывались такие истины, что зачастую они ввергали меня в ужас или глубокую печаль. Я стал немного мизантропом, но, несмотря на это, всё ещё порой испытывал глубокую жалость ко всему человечеству.

Когда у меня наконец воцарилась гармония с собой и с миром, появился он — мой давнишний знакомый из детства, Лёлечка Горбунков. Я смутно помнил его как хлипкого мальчишку с нелепой причёской «под горшок», который за всеми наблюдал исподтишка и над которым всячески издевались, доводя до слёз, а иногда и до описанных штанов. Он жил в соседнем дворе, и мы редко пересекались. Позже мы оказались в одном классе, где учились, кажется, два, а может, и три года. Затем он переехал и стал ходить в другую школу. В школьный период я и узнал, что это был за человек. Вернее, человеком он, скорее всего, не был. Как сейчас говорят, у него не было души. Каким-то чудесным образом он с удовольствием стравливал своих одноклассников и жадно наблюдал за кровавыми драками, что устраивались на пустующих детских площадках или на пустырях. Мерзкие и отвратительные простому человеку вещи доставляли ему наслаждение. Тогда у него была кличка Лёлька Горбун, и поговаривали, что он наколол себе на животе что-то наподобие своего герба. Он всё так же был противен большинству в классе, и только некоторые поддерживали с ним отношения из-за его непонятной гипнотической власти. У него были большая рахитичная голова, тонкие ноги и руки с уродливыми кистями, что всегда были напряжены.

Я встретил Лёлю, как мне тогда показалось, случайно на местном рынке. Но выяснилось, что он уже давно разыскивал меня. Он прямо потребовал отдать ему чашу, а в случае отказа угрожал убийством — конечно, с согласия пославших его сюда. Зная его садистские наклонности, я понял, что убивал бы он меня очень извращённо, и уже в голове прокручивал возможные сценарии. Но, надо заметить, это меня ничуть не взволновало. Я спокойно выслушал его, развернулся и пошёл по своим делам. Вслед мне он выкрикнул, что приехал далеко не один и прекрасно знает, где меня найти. Я сплюнул, чувствуя во рту омерзительную горечь после беседы с ним, как будто несколько дней не чистил зубы.

Этим же вечером из разговора с чашей я узнал, что Мизиринг (так она обозвала Лёлю) не сможет без моего согласия ни войти в дом, ни причинить мне вред, так как я стал Архатом воздушного пути. Всякое посягательство на мою целостность будет восприниматься реальностью как нарушение Закона Основания и повлечёт соответствующие последствия. И Мизиринг это прекрасно понимает и чувствует, но те, кто стоит за ним, готовы добиться своего любой ценой.

Лица, лица, бесконечные вереницы лиц, где каждое стремится обогнать других и стать эталоном беспечности и успеха. Лёля исчез. Он не появился ни завтра, ни послезавтра, ни через полгода. Я забыл о нём и даже вновь, как раньше, стал практиковать, но теперь ко мне приходили лишь лечиться. Никого не интересовала внутренняя гармония или обретение своего пути — все хотели сытого счастья и пустой праздности. Не знаю, как люди узнали о моих способностях, — возможно, нашёлся внимательный телезритель с отличной памятью на лица. Лечение прослушиванием чаши помогало всем, но ненадолго. Объяснения о том, что происходит в жизни и что следует предпринять, чтобы облегчить болезнь, воспринимались благосклонно, но увы, лишь немногие пытались их выполнить. Добившись облегчения, большинство опять погружалось в разврат во всех его проявлениях, и болезни возвращались в той или иной форме, заставляя людей вновь обращаться ко мне.

Денег я не просил, но русская потребность никому не быть должным обогатила меня чрезмерно. Мне даже пришлось организовать что-то вроде богадельни, где принимали всех, кому негде было жить и нечего есть. Люди ехали ко мне со всей России. За год беспрерывной работы во мне накопилось столько скверны и усталости, что захотелось уйти в тайгу и какое-то время побыть наедине с чистотой и покоем. И вот в последний день приёма, когда я почти собрался уйти в Лес на неопределённый срок, пришла Она… Не знаю, была ли она больна. В последние месяцы люди стали для меня прозрачными сосудами, в которых я без особого труда видел их явные и тайные страсти. В ней всё было лаконично и, я бы даже сказал, аккуратно. Всё выглядело приятным и простым, как порыв ветра жарким летним днём, дарующий долгожданную свежесть и покой. Тут же я понял, что никуда не уйду, по крайней мере в ближайшее время. Я останусь с ней, чтобы вдыхать её, успокаиваться и погружаться в такие глубины, из которых не хочется подниматься.

Она ни на что не жаловалась, но и объяснить, зачем и откуда пришла, тоже не могла. Из её невнятного лепета я разобрал только то, что она думает, будто с ней случилось нечто плохое, но не помнит, что и когда. Как добралась сюда, для неё тоже оставалось загадкой. Назвалась она Глашей и после долгого молчания (как мне показалось, получасового) попросилась остаться и вести хозяйство в моём доме. Я с радостью согласился и предложил ей посмотреть, где она может обустроить свой угол. Она долго ходила по дому и, вернувшись, сказала, что нашла в подвале комнатку с окошком, кроватью и небольшим столиком, где ей будет хорошо и комфортно. Я обещал ей, что, освободившись, обязательно спущусь и помогу прибраться.

Так мы прожили два года. Посетителей с каждым месяцем становилось всё меньше, и однажды настал день, когда никто не переступил порог моего дома. И на следующий день никого не было. Мы с Глашей выбрались на прогулку, и я ясно понял, что стал свободен. Медленно двигаясь вдоль улиц, она слегка касалась меня плечом и смотрела вперёд. Договорившись встретиться дома, она развернулась и зашагала в другую сторону. Я долго сидел на скамейке и ни о чём не думал. Когда начало темнеть, я отправился домой. Глаши всё ещё не было. На улице поднялся ветер, который принёс проливной дождь. Я собрался пойти с зонтом встречать её, но тут дверь отворилась и на порог вошли две промокшие девочки лет шести, а за ними и Глаша.

— Вот, извини, им некуда пойти, они, наверно, потерялись… Я была на окраине леса, когда начался дождь, и хотела пойти назад, но увидела их под деревом. Они, видимо, заблудились.
— Да, конечно, проходите, обсыхайте. Сначала чаю, прежде всего чаю!

Я завернул всех троих, промокших и озябших, в большие махровые полотенца, что нашлись в старом шкафу. Затем напоил их травяным отваром, собранным мной и Глашей в прошлом году. Так нас стало четверо. Девочки говорили мало, больше играли на старом расстроенном пианино или листали многочисленные книги, которые таскали с чердака или из подвала.

Жизнь наша была однообразной, немного скучной и благостно-спокойной. Мы часто гуляли вместе по лесу. Обойдя все тропинки и знакомые полянки, девочки стали подолгу оставаться дома, играя с чашей. Мы с Глашей начали замечать, что они иногда пропадали: сначала ненадолго, а позже и на несколько дней. Со мной девочки почти не говорили, а с Глашей иногда болтали, отгородившись локтями и узкими спинами.

Однажды Глаша подошла ко мне, приобняла сзади и долго стояла так — видимо, о чём-то задумавшись.

— Знаешь, Санечка, они, девочки, стали уходить в чашу…
— Как это?
— Они сказали, что просто входят в неё, как в дверь, и всё… А потом так же выходят, когда захотят.
— И что они там видят?
— Они сказали, что я сама увижу, когда зайду…
— И ты была там?
— Пока у меня не получается. Но девочки обещали помочь. Вот только не знаю, хочу я этого или нет…

Я повернулся и внимательно посмотрел на неё. Теперь она казалась мне старше, намного старше меня. Но это была не телесная старость, а какой-то большой опыт множества прожитых жизней, что прослеживался во взгляде и медленных движениях.

В один из похожих друг на друга дней девочки вновь пропали, и мы сразу поняли, что они больше не вернутся, никогда. К вечеру Глаша совсем сникла — она шептала что-то неразборчивое себе под нос и тихонечко плакала. А на следующее утро я не нашёл и её.

К чаше я больше не притрагивался, то ли боясь потревожить дорогих сердцу людей, то ли обидевшись, что они не взяли меня с собой. Я потерял всё. Больше не хотелось ни есть, ни двигаться, ни смотреть, ни даже дышать. Я просто лежал на боку, поджав колени к груди, и пел себе колыбельные, стараясь уснуть, но сон тоже покинул меня. Не зная, сколько прошло дней, а может быть недель, но вышло так, что дом впустил Лёлю Горбуна. Он без труда вошёл и, увидев меня лежащим на полу, стал что-то говорить, но я не понимал его. Слова казались бессмысленными звуками. После долгой тирады его лицо исказилось от гнева, и он с выкатившимися от злобы глазами стал пинать меня в живот. Боли я не чувствовал и, как тряпичная кукла, отлетал от его тяжёлых ног всё ближе к стене. И тут он заметил на подоконнике её — блестящую чашу с ослепительно-белой колотушкой. Лёля рванулся к ней, но, зацепившись за меня, растянулся на полу, разбив себе лицо. Его руки всё-таки схватили чашу, но не удержали, и она с колокольным звоном упала и покатилась прямо на меня…

Вокруг была белая пустота. Вернее, это была просто пустота, но мне почему-то казалась белой. В ней было всё и ничего одновременно, и моё понимание себя было таким же пустым. Чтобы хоть что-то появилось, я создал небо. Оно было похоже на дряблый живот старой женщины, родившей всех героев этого мира. Затем я опустил взгляд вниз и дал этой женщине родить песок, что стал твёрдым полом моего дома. Потом я увидел стены, скользившие ввысь, с множеством окон, из которых выглядывали лица — бесчисленные лица моих пациентов.