ожидание цвета

Завтра мне четырнадцать.

Я пью лимонад и ем кексы. Сижу на подоконнике и смотрю во двор. А во дворе Черитас возится с мотоциклом. Черитас толстая и некрасивая. Она старше меня на три года. У нее грохочущий красный мотоцикл и огромный красный шлем. На шлеме большие черные очки и несущаяся по двору Черитас похожа на красного шмеля.

Я воспринимаю мир не контурами, а цветом. Черитас — красный шмель. Двор — оранжевый. Подоконник фиолетовый. Сейчас мне тринадцать и я двухцветная, снаружи блестящая, как шоколадная фольга, а внутри карамельная

Лимонад — искрящийся, а кексы — зеленые, как лягушки в глазури.

Я сильно выросла и мне кажется, что стала слишком длинной, мне трудно управлять своим телом. Я ем кексы, словно меня кормит башенный кран. Он берет кекс, поднимает его на высоту десятиэтажного дома, потом тревожно звенит и надвигается на меня. Я открываю рот и ощущаю на языке сладкую лягушку, которая щекочет меня своими изюмными лапками. Кран отъезжает, и внизу я вижу Черитас, которая моет мотоциклом перламутровым шампунем.

Я открываю окно и выливаю на Черитас искрящийся лимонад. Лимонад расплывается на красной футболке Черитас кремниевыми пятнами. Искрящийся лимонад и красная футболка составляют кремниевый цвет. Я стараюсь запомнить эту формулу. Искрящийся и красный — это кремниевый. Черитас поднимает лицо и смотрит на меня. Ее серые глаза — две сильные крысы, которые поедают все, что попадается на пути. Сейчас Черитас поедает меня, осталось недолго. Она меня почти съела.

Мы знакомы с детства, хотя разговариваем редко. Она все время во дворе, а я все время дома. Между нами десять этажей полета, но я не падаю вниз, а она не взлетает наверх. Мы обе не умеем летать. Я торчу на подоконнике, а Черитас носится на мотоцикле. Она катает лиловых пацанов. Черитас умеет обращаться с лиловыми пацанами. Они сидят на мотоцикле и ржут. Их тупое ржание доносится до моих окон, у меня болит голова. Я пью растворимый анальгин.

Я сижу и думаю, что мы с Черитас несовместимы, у нее — железный мотоцикл, а у меня — растворимый анальгин. И мы никогда не захотим меняться. Хотя иногда мне очень хочется прикоснуться к одному из ее лиловых пацанов, но я боюсь их ржания. Лиловый цвет — ржущий.

Я доела кексы и допила лимонад. И пошла на улицу, чтобы купить себе букет мертвых цветов. На дни рождения нужно покупать цветы. У мертвых цветов карминовый цвет, потому что они срезаны. Однажды я видела карминового покойника. Мороженая рыба тоже карминовая. Я не люблю карминовый цвет, но живые горшечные цикламены на дни рождения никто не дарит.

Я иду через парк, изъезженный мотоциклом Черитас. Следы от колес стальные и тусклые, как рельсы. Они путались, сливались и расходились. Вначале я пытаюсь идти по рельсам, но ноги заплетаются, и я пошла по газонной траве колючей, серебристой и съёживающейся. 

Я огибаю стекляшку пруда. Под его стекляшкой двигаются изумрудные стрелки, они показывали время пруда. У всего на земле есть свое время. У меня на руке часы с крохотными алмазиками, а у Черитас вовсе нет часов, а есть кружок спидометра, который измеряет скорость мотоцикла. Мы совершенно не похожи. Хотя иногда я хочу превратиться в Черитас, чтобы больше не пить растворимый анальгин.

И тут я остановилась. На скамейке сидел золотой пацан. Я села рядом и не знала, что сказать. Я никогда не видела золотых пацанов. Все прежние встреченные мною пацаны были лиловыми.

— Тебе чего? — спросил золотой пацан.

— Ничего, — я не знала, что ответить.

— Деньги есть?

— У меня только на цветы, — сказала я, — а дома еще есть копилка.

— Покажешь? — спросил золотой пацан.

— Пошли, — сказала я, оцепенев от собственной смелости.

Золотой пацан шел впереди, словно знал, где я живу. Он устремлялся вперед, а я медлила, растягивая время черной дырой предчувствия. Иногда я садилась на корточки и смотрела ему в спину. Он не оборачивался, он не ждал меня. И я с тоской подумала, что он идет совсем не ко мне, а к Черитас. И получается, что я сама веду его к Черитас, и я хотела только одного — чтобы Черитас во дворе не было.

Черитас во дворе не было. На земле лежали теплые тусклые рельсы, Черитас только что уехала по ним на городской бульвар.

Мы поднялись в квартиру. Я открыла дверь и стала искать копилку в виде курицы. В последний раз я спрятала копилку в напольную вазу с высокими искусственными цветами. А кстати, искусственные цветы совсем не карминовые, они цвета окружающего воздуха, и они мне нравятся.

Я достала из вазы тяжелую от монеток курицу и отдала золотому пацану. Он быстро отломал куриную голову. На пол потек ручей медной куриной крови.

— На что ты копила деньги? — спросил золотой пацан.

— На день рождения

— Ну, поздравляй! — усмехнулся золотой пацан, — мне сегодня пятнадцать.

— Поздравляю, — я взяла мобильник и и набрала Черитас.

— Чего тебе? — булькающий голос Черитас был цвета разведенных дрожжей.

— Приходи на чай, — сказала я, — у моего парня день рождения.

Странно, но Черитас тут же поднялась ко мне на грузовом лифте, восседая на красном мотоцикле, словно ждала моего звонка. Она въехала в квартиру и медленно катилась по коридору в комнату с золотым пацаном.

— Я где-то его видела, — сказала Черитас, тыкая мотоциклетной перчаткой прямо в пацана, сидящего в кресле, — только тогда он был не золотым, а лиловым. Да он и сейчас лиловый, если поскрести хорошенько.

Черитас уперлась светящейся фарой мотоцикла в лицо золотого пацана.

— Нет, Черитас, он золотой, — сказала я, опасаясь за настроение пацана. Я совсем неконфликтная.

Ноги пацана отливали золотой лайкрой. Мне нравились лайкровые джинсы.

— А я и не знала, что у тебя есть парень, — усмехнулась Черитас, — ты его давно знаешь?

— Нет, — сказала я, — а что?

— Я так и знала, — сказала Черитас, — ты не умеешь врать, деточка. Он к тебе приставал?

— Нужна она мне, — сказал золотой пацан, — эта чокнутая сама меня сюда притащила!

— И для чего же? — поинтересовалась у меня Черитас.

— А просто так, — я как могла легкомысленнее пожала плечами.

— Он тебе понравился, да? — легко догадалась Черитас, — ты подумала, что он и вправду золотой? А он обычный лиловый, они раньше тату на шкуру набивали, а теперь позолоту. Никогда не думала, деточка, что цвет так много для тебя значит!

Мне стало неприятно, что Черитас до обидного легко меня раскусила. Я всегда думала, что моя зависимость от цвета является великой тайной, моей уникальностью, мерой моей истины. А сейчас, в насмешливых глазах Черитас, я наивно торчу от золотого цвета, как глупая сорока, ворующая золотые ложки. Это ужасно! Я неловко запихиваю свои нескладные руки в карманы короткой клетчатой юбки и, пытаясь не расплакаться, иду за чаем.

Кулаки в карманах царапали сухие крошки лягушачьих кексов.

Я заварила чай цвета воды пляжа Бонди, такой темной, слегка лазурной, с оттенками голубики. Положила в васильковую вазочку синий шоколад, чтобы он подходил к цвету чая. И поставила аквамариновый чайный сервиз на поднос цвета берлинской лазури.

Когда я вернулась в комнату, золотой пацан сидел в кресле с распухшим лицом.

— Что это? — я едва не выронила поднос.

— Расцарапала ему рожу, — сказала Черитас, — хотела убедиться, что он действительно такой золотой, как нам он это втюхивает.

— Лично мне он ничего не втюхивает, — не выдержала я, — просто ты мне завидуешь.

Черитас усмехнулась и молча повернула мотоцикл к грузовому лифту. Вскоре она выкатила из подъезда и ловко улетела за угол дома, куда поворачивали тусклые стальные рельсы.

— Вот же стерва, — сказал золотой пацан, осторожно касаясь царапин на лице. Царапины были золотыми.

— Она моя подруга, — сказала я, пристраивая лазурный поднос на средиземноморский столик цвета капри, — ты любишь синий шоколад?

— К черту твой шоколад! — золотой пацан рывком повалил меня на пол, — ты полоумная, я сразу это понял, убери свои грабли, сука, хуже будет!

— Я не полоумная, — отбивалась я, быстро теряя силы, — я нормальная, просто я же не виновата, что каждый видит мир по-своему, но только все про это помалкивают, а я — нет!

— Да плевать мне на это, — наваливался на меня золотой пацан, — и не ори, никто не услышит!

Он быстро шарил по мне золотыми руками, задрав короткую юбку. У меня уже не было сил столкнуть его с себя. Я перестала сопротивляться и закрыла глаза. Дети боятся темноты, а я не боюсь, я в ней прячусь, я не как все.

Дверь рывком отлетела в сторону и в комнату ворвался раскаленный шмель взъерошенной Черитас. Шмель с адским гудением ударил передним колесом в голову пацана. И золотая голова оторвалась от золотого туловища.

Оказывается это очень просто — жизнь и смерть неразделимы как две половинки одних суток, как ночь и день! Когда всё вокруг остается неизменным, кроме цвета, например, безголовый золотой пацан стал карминовым. Как мороженая рыба или срезанные цветы.

— Ты очень вовремя, — благодарно пискнула я, поднимаясь с пола и приводя себя в порядок.

— Надеюсь, что теперь-то ты поняла, — спросила Черитас, — что цвет не имеет значения? Главное не цвет, а содержимое, деточка! Вот, например, у твоей копилки внутри деньги, у моего мотоцикла — мотор, у лиловых пацанов — тупое ржание, а у золотого пацана внутри знаешь что? Даже не гадай, а просто загляни в его отбитую золотую башку. Там пусто, деточка! Они эпически пусты! 

— Прости меня, Черитас, — сказала я, — и приходи завтра на мой день рождения.

— Ладно, так и быть, приду! — Черитас газанула и выкатилась из комнаты.

Я подошла к окну и посмотрела на небо. Небо — это палитра красок и одна из них — моя. Я не могу видеть мир иначе, чем через свой цвет, чтобы там не говорила моя Черитас.

Мне почти четырнадцать. И завтра я получу еще один новый цвет, с которым проживу весь следующий год. И так год за годом, цвет за цветом всю жизнь, пока не стану смешением всех красок, пока не стану небом.

Честно говоря, мне очень нравится цвет бирюзы с золотом, хотя для четырнадцатилетней девочки это, наверное, не скромно, да?