Правила посещения храмов (на блиц Сопредельное)

Рядом сонно ворочался Глеб, а Олька лежала без сна, рассматривая плывущий из окна свет улицы. Они тоже, наверное, были мерзавцами, поднимающими деньги на обмане других, сказала Алина. Она с нажимом произнесла это самое — «наверное», словно сомневаясь в каждой букве. Хотя правда была очевидна. Чужие деньги, и никто никогда не задавал вопросов, что за ними стояло. Каждый в конторе это понимал, и у каждого были свои обстоятельства. Каждый прощал сам себя, потому что жизнь была сложной, и никто не хотел упустить хоть малейший шанс.

На самом деле прощать себя было слишком легко. Денчик волок на себе семью и неработающих родственников, загибающихся от пьянства где-то в Борьзе. Марк Моисеевич а одиночку воспитывал сына с церебральным параличом. Евгения Евгеньевна еле сводила концы с концами, потому что застройщик так и не сдал купленную в ипотеку квартиру. Длившееся третий год бесконечные суды и претензии так и не двигали дело с мертвой точки. Съемная квартира и платежи по ипотеке медленно съедали накопления. Дальше была тьма. Девочки из бухгалтерии, финансового. У каждого был предлог. Бескрайние жизненные обстоятельства. Такая себе простая самодельная индульгенция, которая дарила прощение всем. Больная мама Алины, за которой та ухаживала пятый год. Сиделки, взрослые подгузники, пролежни, пневмония, лекарства, врачи, не дававшие никаких шансов. Круговорот не решаемых проблем. Социальное такси, потому что привезти лежачего на обследование в обычном было невозможно. Привычный маршрут на метро за сыном в садик, потом за продуктами и домой, к маме. Долгие вечера, короткие утра. Безысходность.

Испытывая жалость пополам с досадой, Олька размышляла про себя. Было ли у нее что-то похожее? Извиняющее ее саму. Думать об этом совершенно не хотелось. Ведь она просто любила Глеба и хотела быть с ним до самого конца. Ну, во всяком случае, старалась любить, ведь это чувство должно быть взаимным. Совершенно взаимным иначе никак. Ведь он тоже любит ее?

Вспомнив, как расплакалась в конце Алина, она вздохнула. Они выпили бутылку на двоих и, от слез удержаться было невозможно. От обычных слез жалости к самому себе пополам с обидой на жизнь. Ведь у каждого был выбор, и он его совершал каждый день. Осознание этого было невыносимо. Каждый раз, в любое мгновение. И все ждали своего завтра, которое должно было что-то решить. Верили в шансы нового дня.

Но их завтра не значило ровным счетом ничего. Потому что его могло и не быть, а сегодня уже длилось. Длилось мучительным механическим принятием того, что менять прошлое слишком поздно.

Кто-то там страдал, терял все. Деньги, бизнес, уважение. Простым движением пальца, подтверждением платежа в ДИФКЕ. И все потому, что они были загнаны в угол. В тот самый угол, в котором любое решение могло лишь ухудшить ситуацию. Решение, нарушающее тот самый проклятый баланс между своими проблемами и чужими. Любое тихое решение, изнанка прекрасного офиса в приятных пастельных тонах, скрытого под грубой кожей из красного кирпича. Все это было слишком мучительно. Мучительно из-за непонимания: что же хуже, быть с Глебом или вернуться на Малый Строченовский? Так и не найдя ответа, Олька моргнула пару раз и уснула.

Во сне она шагала по Варварке, заглядывая в распахнутые двери храмов. Подходила к каждому и топталась на пороге не в силах войти. Это уже вошло в привычку. Что-то звало ее туда, что-то приглашало войти, но она испытывала необъяснимое смущение, не могла сделать выбор. Шагнуть вперед, чего бы это ни стоило впоследствии.

Приходится как-то крутиться, сказала Алина, вытирая глаза платком. Тебе этого не понять, ведь все что у тебя есть, далось слишком легко. Слишком легко, Олька смотрела в полутьму, в которой тихо светились лампадки.

— Слишком легко, — прошептала она про себя, сомневаясь, что же имела в виду. Толи шаг вперед, толи свою жизнь.

— Заходи. Ты же этого хочешь?

Удивленная Олька обернулась, рядом стояла Алина, за которой тянулась большая молчаливо переминающаяся с ноги на ногу очередь. Огромная толпа выстроившихся друг за другом людей, начинавшаяся где-то у Гостиного двора, тянувшаяся по Рыбному переулку куда-то за серые стены в старых рамах. Среди людей угадывалась пара знакомых лиц. За смазанными силуэтами на мостовой топтался Вагит, с которым она так и не поехала никуда. Нарушила данное слово, клятвенное слово инди. Он стоял в окружении дергающейся стайки своих веселых детишек грустно рассматривал Ольку глазами цвета оливок в машинном масле.

«Динама, да? Всем скажу, что ты динама»

Его толстая Манана сверлила ее глазами. Строгое некрасивое лицо, обычный недобрый взгляд женщины, чья гордость только что рассыпалась в прах. Ольке стало не по себе, и она отвела глаза, словно и не заметила знакомого. Рядом с семейством Вагита переминался с ноги на ногу таксист в дурацкой соломенной шляпе Глеба. Ему хотелось спать, и он морщился и цокал, когда детишки, играя, задевали его. 

Все терпеливо ждали, когда она освободит место, чтобы войти в храм.

— Оль? — Алина тронула ее предплечье. — Ты что?

В странной тишине, Олькин голос звучал будто гром. 

—Почему ты здесь? Это же мой сон.

В ответ та равнодушно пожала плечами, свое — чужое, это не играет никакого значения. В их деле, деле настоящих мерзавцев, только так. Посмотри, сколько людей собралось в твоем сне. Олька хотела что-то ей ответить, сказать, что она просто хочет быть с Глебом. И ее все это не касается. Но не смогла выдавить ни слова.

— Так ты заходишь?

Олька покачала головой, и вдруг почувствовала досаду. Ведь она задерживала всех, стояла на пороге, загораживая проход, а кому-то вот прямо сейчас было просто необходимо войти. Войти, чтобы получить свою толику прощения. Иначе все стало бы плохо. Торчала на самом пороге шанса других, не испытывая ровно никаких трудностей, потому что ей все давалось легко.

Пунцовая от смущения, она шагнула мимо Алины и под устремленными на нее взглядами пошла вдоль молчаливой людской массы. Шла, опустив глаза, словно была голой. Рыжая девочка с кошачьими глазами, которой выпала совершенно непонятная удача, что-то, чего она не могла до конца осознать.

— Жаль, Олька! — несмотря на расстояние, шепот Алины был хорошо слышен, голова пульсировала, наливаясь болью.

— Я зайду позже, — наврала она, прекрасно понимая, что никто ей не поверит. Потому что все знали, что она уже соврала когда-то. Соврала мерзавцу, который как ни странно совершал добрые дела. Делал то, на что были неспособны другие.

— Только не говори Глебу! — попросила она и, так и не расслышав ответ, утонула во тьме.