воспитательный момент

- Мама, что такое п***а? -
Пятилетний Гриша ворвался на кухню, где Алла у окна чинно пила кофе, дочитывая пелевинского «оборотня», и не успела заметить, как желтая майка с зеленым зайцем исчезла из поля зрения. Следом за ним мелкими шажками добросовестно вбежала соседская девочка Маша и аккуратно прикрыла за собой дверь. Маше уже девять лет, она совсем взрослая. Несмотря на это, щеки ее пылали, она виновато обронила «здрасте» и, не глядя на Аллу, застыла посреди кухни.
Первое, что стремительно пронеслось в голове – «так. воспитательный момент. главное - не заострять внимание». Педагог Алла неважный, но, наверное, в экстремальных ситуациях что-то и правда нисходит вспышкой из ноосферы. Следом пронеслось – ребенку не нужно врать, все можно объяснить максимально правдиво, лучше всего, как есть. Или близко к тому, как есть.
Взлохмаченное чадо, глядя матери в лицо ветреным, уличным взглядом, на прямой вопрос ожидало прямого ответа.
Ситуация напоминала экстремальную потому, что в профессорской квартире на Профсоюзной не произносились вслух даже такие ругательные невинности, как «дура», или «идиот». Гришина бабушка, Марта Игнатьевна, маниакально боролась с просторечием и бранью. Если на Востоке считается: человек - это то, что он ест, она была уверена, что мы наполовину состоим из собственной речи. В большой степени именно по причине речевого несоответствия, профессорский дом два года назад покинул гришин отец, таксист, проговорив бескупюрным речитативом в просторном холле напоследок всю свою незатейливую суть.
- Гришенька, это нехорошее слово. Оно означает – грязная, немытая попа /бабушка создавала Алле проблемы идентификации, даже это не позволяя произносить всуе/. И если ты будешь это слово говорить при других людях, они будут считать тебя глупым, плохим мальчиком. Ты же не хочешь, чтоб над тобой смеялись? – Алла старалась говорить непринужденно.
Чадо изобразило лицом предельную скуку и унеслось назад, во двор, к сомнительным источникам. Девочка Маша улыбнулась Алле улыбкой умудренной опытом женщины и засеменила следом. Алла вздохнула, подумала: «Вроде, все правильно сказала. Педагогично», и, уловив краем глаза за окном зеленого зайца, вернулась к «Священной книге».
Гришин дед, Борис Иванович Берестянский, профессор математики, академик, был уверен, что внук станет светилом науки, просто потому, что иначе быть не может. О чем совершенно серьезно заявил, еще когда УЗИ стопроцентно предрекло мальчика. Правда, он был категорически против имени «Григорий», напоминая легкомысленным родителям о судьбах Отрепьева, Распутина, Орлова, Потемкина и других прославленных Гриш. Обычно покладистая Алла, осмелев с беременнстью, предлагала в ответ назвать младенца Степаном, Емельяном или совсем уж Иосифом. И дед отступил. Он редко баловал Гришу рассеянным вниманием, терпеливо дожидаясь, пока тот войдет в мало-мальски вменяемый возраст, и в его гениальности уже можно будет не сомневаться.
А пока из вечера в вечер повторялся ритуал. Гриша ужинал, потом плескался в ванне, а «на сон грядущий», по выражению бабушки, ему предлагался выбор – или бабушка читает ему одну из его любимых книг /сам он только начинал читать, изнывая от низких скоростей/, или они вместе поют «песни прошлых лет» из старого песенника: про Щорса, «Мы красные кавалеристы, и про нас…», «Споемте, друзья, ведь завтра в поход…» и другое. Каждый вечер ему приходилось разрываться на части, он глубокомысленно сопел и принимал взвешенное решение – и то, и другое. Каждый вечер они читали и пели, но на следующий день снова приходилось выбирать.
Сегодня все было, как обычно. Пока Гриша ложкой лепил замок из пюре, населяя его кусками котлеты в своей тарелке, Алла поставила перед ним чашку с вишневым компотом и вернулась к недочитанному Пелевину. Из ванной слышался плеск воды и невнятное пение. Дождавшись, когда бабушка войдет в кухню, Гриша простонал – «Не хочуу боольше». «Доедай» - сказала Алла. «Ну, не заставляей его. Не хочет – не надо» - Марта Игнатьевна подхватила внука на руки и понесла в ванную, приговаривая: «А кто у нас тут такой грязный? А у кого черные коленки? Сейчааас, вымоем Грише ручки, вымоем ножки…»
- И п***у?! - громко спросил Гриша.
На кухне упал Пелевин.
Через какое-то время тишину нарушил академик Берестянский, листающий в кресле под торшером с африканским орнаментом некий труд: «Дорогая, приготовь мне чаю, будь добра». Марта Игнатьевна, откинувшись на спинку дивана, держа стакан с водой в одной руке и пузырек валокардина – в другой, безучастным взглядом смотрела в потолок. В соседней комнате Алла, прикрыв рот рукой, оседала по стене на корточки, еле справляясь с приступом сумасшедшего, неблагородного смеха.
А будущий Лобачевский, бросая невесомые комки пены на матовый испанский кафель, чистым, ангельским голосом старательно, торжественно исполнял недавно разученную с бабушкой «Москву майскую» - «Кипуччия, магуччия, никем нипабидимая!..»