Небесный трамвай

1.

А самое классное — стоять вдвоём с младшим братом под апрельским вечерним небом, натянутым туго, как купол шапито, и высматривать на полосе отца. Мальчик безошибочно отличал его фигуры высшего пилотажа, его манеру по-бенгальски посверкивать искрами и, кажется, даже пассажиры спускались по трапу с особенной важностью, осознавая, что их везёт по широкой Стромынке не кто-нибудь, а сам папа Коля, Николай Францевич, который был таким асом, что совсем неподалёку назвали улицу его именем, который смог так всё устроить в своей любимой машине, что теперь она гордо плывёт между асфальтом и облаками как будто и без него самого в кабине, только с обманчивой надписью на борту «Это беспилотный трамвай».
— Брателло, ты долго будешь ещё зевать? Ну, чего там, на дороге, интересного?
Мальчик резко обернулся и ткнул своего младшего в грудь довольно ощутимо, так, чтобы запомнил.
— Я Гастелло. Ты — как хочешь. А я — Гастелло.

2.

— Гражданин, вы вообще под собой плоть живую ощущаете?.

Он уже собрался походя ответить поколениями отобранной, простой и четко оформленной, как козий помёт, бранью — собственно, за этим он и всегда выбрал и это время, и этот проклятый маршрут — как что-то заставило его остановиться и, не говоря ни слова, ещё раз обрушить всю невеликую тяжесть своего щуплого тела на ногу этой несчастной, одетой в такое же, как у остальных пассажиров, коричневое шерстяное пальто, не выходившее из невольной моды ещё с 1930-го года.

Позже, едва-едва выскочив из вагона на две остановки раньше, чем следовало, он сразу запустил руку в широкое голенище разношенного сапога с линялой подкладкой, и, не найдя там записной книжки, выругался уже от души, хотя хорошо понимал: есть вещи, которые не забыть. Но на всякий случай он до самой двери квартиры вспоминал и слабый интеллигентный голос этой женщины, и эту случайно вырвавшуюся из неё фразу, которой она могла бы при желании расстрелять весь трамвай.

«Товарищ хороший, вы так и живёте, под собой страны не чувствуете?..»

Конечно, ничего бы она не сделала с этим, даже если бы хотела. Как обезьяна с драгоценным камнем во рту, она просто выплюнула его в никуда, и тот совершенно случайно попал в золотую ушную раковину.

Не разуваясь, он широкими шагами подошел к письменному столу, оставляя на полу мокрые следы, и необычно крупным для себя почерком записал на одном из листков бумаги поперёк клетчатой решётки: «Я живу, под собою не чуя страны».

Подумав секунду, зачеркнул «Я» и резким движением убрал листок в ящик. Ему почему-то захотелось сразу закрыть этот черновик на ключ, чтобы расстрел не состоялся раньше времени, хотя в этой квартире он пока никого не опасался, чего нельзя было сказать о стране в целом.