нэцке

Камни она любила за верность породе и непритязательность. Они не старались стать, а просто были. Грифель точил рифмы и рисовал чертежи, застывал на монохроме эскизов, делал отметки детских взрослений на дверных косяках и не стремился к роли алмаза. Прозрачность и блеск последнего был ловушкой восхищенных взглядов, где красота огранки редко ценилась больше оценочной стоимости по каталогам. Один углеродный ребёнок — мягкий, истончающийся в микрокосмосе под нажимом руки, создавал мир внутренний, второй вытаскивал стигматы его эмоций наружу. А человек между ними, как необязательное промежуточное звено, вносил коррективы, но повлиять на данность этой верности не мог. И карандаши продолжали писать, а бриллианты блистать. И только человек, повёрнутый на идеалах, пытался сделать самородок лучше. Или полезнее. Или дороже.

Золото не нравилось из-за податливости. Его пластилиновая мягкость с каким-то внутренним неприятным зовом предков, обреченных силой желания им обладать, освободило металл от коррозии, но превратило в мягкую, почти аморфную массу тщеславных хотелок. Среди которых сильнее всего размягчали аурум патентованное государством неодиночество и показная демонстрация монетарной потенции. Кольца, браслеты, запонки и ручки паркер с золотым пером со временем превращались из дорогих украшений в краш системы ценностей. Серебро, в ее восприятии, было холодным и неуживчивым, как дикая кошка. 

Она не любила оправы за то, что они требовательно и настойчиво пытались заковать природное естество камней, завидуя их самодостаточности. Увлечение не стало в жизни ничем, она не связала свой путь с геологией, просто уронила это отношение куда-то глубоко в себя и иногда к нему возвращалась. В её домашней коллекции на полке с книгами было несколько необработанных самородков горного хрусталя, кристалл лунного камня и срез аметиста. Нэцке гёкуто замыкало композицию, случайный подарок, оставшийся от прошлой жизни.

Она придумала свою теорию земли, назначив камни хранителями прошлого. Если провести воображаемую ломаную через несколько нетронутых алмазов, можно во времени вернуться назад. Картинку она представляла некой статичной раскадровкой земного хаоса, существующего где-то далеко, на острие какой-нибудь неоткрытой звезды. И если сознанием переместиться в ее парсек и замереть, думала она, можно увидеть Землю прошлого, нетронутую цивилизацией. Зачем ей была нужна эта нетронутость, она не знала. 

Лунный камень был в ее райдере особым. Однажды, зависая на форуме одного художника, она держала его в руках. И не заметила, как он стал нагреваться сильнее обычного. Пейзажи, где фантазия автора напоминала ей психоделику Брейгеля тональностью оттенков и детализацией сюжетных линий, она дорисовывала. Но когда замыкалась и уходила от искушения пропустить картинку через себя, камень остывал. Этот неожиданный лунный опыт натолкнул ее на мысль, что температура — индикатор ее присутствия в других людях, лептонные следы которых можно прочитать, услышать или увидеть в сети. От себя устаешь и хочется отвлечься на чужой нехоженный мир. Ей нравились страницы, которые не втягивали в воронку, превращая сознание частью чужой игры в искусство. Общение в сети раздражало не легкостью контакта, а эгоистичным импульсом, напоминающим сыворотку правды, где почти на любую рефлексию хотелось обязательно что-то рассказать о себе, перевести разговор с волны собеседника в свое русло. Сначала она думала, что ей это показалось. Но несколько лет такое казаться не может. Она любила слушать, а не говорить, а система ее перешивала.

Игра с камнем превратилась в необычную забаву, где можно было найти близкое, но абсолютно чужое, не зовущее падать на дно и не позволяющее там растворяться. Это напоминало разницу между бумажными и электронными книгами. Первые после прочтения спокойно отправлялись на полку и жили там своей одинокой жизнью, оставляя легкие оттенки впечатлений или теплые следы созвучий. С электронными такого не было. Казалось, что читая их и восхищаясь в «здесь и сейчас», ты оставляешь их внутри навсегда. Но не просто так, а ценой обрезания памяти, эмоций, и, наверное, времени. Но с тех пор, как она научилась печатать быстрее, чем писать карандашом, опасение ушло за кулисы других сетевых страхов. 

Он был чужим. Его посты она перечитывала, останавливалась, возвращалась и снова перечитывала. Никогда не думала, что за словом в сети может открыться фрактал смыслов. Неоновые кирпичи текста представлялись ей плоскими ценниками, вроде тех, что кричат на акции, призывая успеть. Предложения, особенно длинные, с обилием ненужных подробностей, она редко дочитывала, пробегая тексты по диагонали. Ей нравились в словах не оттенки, а действия. Это было не совсем похоже на увлечение камнями, и она постепенно уходила в музыку, кино, чураясь форумов и сайтов по искусству плетения слов. 

А он оказался чужим, но близким. Пробоина чувства мироточила отрывками из прочитанного. Она боялась брать камень, потому что ей впервые захотелось, чтобы он согрелся. Она еще не знала, регистрироваться или нет, попробовать отозваться или просто наблюдать, как рушатся визаульные приоритеты. Его стиль чем-то напоминал позднего Бунина. Изначальностью нерастраченной кармической горечи и желанием назло обстоятельствам находить в них живую красоту, незаметную для остальных. Неприкрытую эмоцию безжалостной зависимости от природы, требующей не только тепла созерцания, но и подчинения зверю обладания. Когда она читала «Тёмные аллеи», ее трогали не сюжеты, а кулисы автора, умеющего словом передать человеческую беззащитность перед временем и законами плоти. Потаённое и не всегда красивое в его подаче имело столько же живых оттенков, как художественный полет карандаша и блеск бриллианта. Ореол стыдливости наделял тёмное качеством камня. И то, что словом можно было это передать, трогало. 

Приближался Новый год. Время томилось снежной пудрой неонового экрана, клея его с реальностью ароматом хвои срезанных елей и сосен. Это был сложный год, он разрезал ножницами войны натальную карту жизни, поселил в уголках сознания страх. Но это был не тот полезный оберег, который помогает остаться собой. Диковатое животное желание укрыться, отзывающееся ознобом и тяжестью в районе солнышка. Иногда бессонницей и звуками бьющихся стёкол. Не снаружи. Внутри. Полка с книгами покрывалась пылью, экран спал только по ночам, отдыхая вместе с хозяйкой в гибернации. Одна нить держала сознание, как струна, звук которой напоминал грустный протяжный дудук в ночной свежести. Они переписывались уже почти четыре года. Она ни разу не взяла в руки камень. 

Звякнула почта. Сообщение начиналось словами «Ты, наверное, немного расстроишься, но..». Пока она читала, свободная рука непроизвольно сжималась в кулак. Напряжение в мышцах нарастало. Внутри что-то оторвалось и упало. Она почувствовала, как тогда, раньше, приятный холодок кристалла. В разжатой ладони было пусто. Вечером за окном раздавались звуки фейерверков, но она их уже не слышала. Не каждая рана повод для бинта. Иногда слова это просто слова.