Бар «Магия жизни»
Ночь в этом баре подсаживалась за столик молча. Теплым боком теснила меня к стене. За стеной, совсем близко, гудел чернеющими водами Днепр. Пляж, наполненный ракушками и высохшими водорослями, слабо отсвечивал болезненной бледностью. Вскрикивали редкие птицы. Июль пах юностью и надеждой. А в баре тягуче, расплавленным парафином звучали густые гитарные рифы. Молодой длинноволосый парень, сидя на высоком табурете, играл что-то блюзовое, горьковатое на вкус.
Пачка «Mild Seven» и бутылка ямайского рома перекочевали с подноса официантки на столешницу. Я кивнул опрятной толстушке и закурил.
К столику с высокого потолка на витом проводе спускалась тусклая лампа в простом плафоне-конусе. Ее свет бликовал на отполированном стаканами и руками дереве. В сгустке темноты напротив сидел Леша.
— Итак, какая она? — спросила темнота.
У Леши мягкий и усталый голос, будто у детского врача после суточного дежурства. Но Леша не врач. Леша военный.
— Себя она считает совершенно обыкновенной.
Застенчивый огонек окурка медленно таял в хрустальном холоде пепельницы. Протяжно и брутально взвыла гитара. Очередная мелодия умирала, отражаясь в мыслях всплесками памяти, проступая на лицах немногочисленных посетителей невнятной грустью. Музыкант прошел к стойке и пригубил недопитый кем-то «Лонг-Айленд».
— А на самом деле?
— А на самом деле, если луну, шторм и звезды считать обыкновенными, то и она самая заурядная.
— Время теперь стало плотнее, спрессованные мгновения проносятся железнодорожными столбами, словно за окнами скоростной «Ласточки». Раньше оно было прозрачнее и легче. Она себя недооценивает, а ты просто влюблен. Так всегда бывает. Это пройдет.
— Я не хочу, чтобы проходило. Я еще к этому не готов.
— Ты думаешь я был готов к тому, что случилось? — Леша рассмеялся. Очень тихо.
Новый солдатик из пачки задымился. Его душа заклубилась, густой серой тенью преодолела желтый ламповый свет и скрылась во мраке, влекомая неизбежным.
Рюмка рома провалилась в меня мягким огненным лепестком, оставив на губах несколько горячих капель. Ее поцелуй должен быть именно таким. Сначала сжигающим, а потом прохладным, как осенний предгрозовой ветер. Как сон на палубе речного теплохода. Как выстрел.
Гитарист наступил на педаль примочки, и музыка захрипела надтрестнуто, на нерве. Было в ней что-то стихийное. Хаотичное, но естественное.
Я попытался разглядеть Лешино лицо. Сквозь тьму даже его мерный голос пробивался с трудом.
— Когда ты ее увидишь?
— Осенью. Осенью она оживает.
— Как те цветы на моей могиле. Мне пора. У вас обязательно все получится.
Голос затих, и мой друг ушел. Я развернулся к миниатюрной сцене и стал смотреть на парня. На его легкое прозрачное время.